— Да я ничо, — объяснял он Семёну. — Я здоровый, вишь харя какая красная. Только смага умучала, сил нет.

Семён качал головой, глядя на опухшую Игнашкину физиономию. Самому Семёну выдаваемой воды хватало, выручала пустынная привычка не тратить драгоценную влагу на что попало. К солёной морской воде Семён не притрагивался, умывался, как в коране предписано, — песком, рыбу, которой по временам промышляли разбойники, не варил, а жевал так, сырьём. Больному Игнашке он тоже принёс звено севрюжинки, отжал сок, хотел напоить приятеля, но тот воспротивился что есть мочи.

— Да ты чо, разумом рехнулся?! Этакую погань пить! Ты бы ещё лягуху предложил или червяка.

— Смерть подопрёт — и червяка съешь, — спокойно заметил Семён.

— Да ну тебя! Это ты, видать, у арапов понабрался. Вспомни, по деревням, когда недород, мужики с голоду мрут, но лягушку или иную дрянь не едят. Поварил бы, хоть в горькой воде. Всё равно ведь присаливать надо.

— Нельзя ничего в море присаливать, тут самый ветер и без того солёный. С горькой воды ты и пухнешь, — уговаривал Семён, — и смага тебе чудится, и харя у тебя скарлатная от морской соли. Будет кобениться, Игнат, выпей — полегчает.

Однако у Игнашки блевотина подступала к горлу при одной мысли о таком лечении, и на все уговоры он только мотал головой, не замечая, что плохеет с каждым днём. Даже редька, которую домовитый Тимоха честно разделил с Семёном, не помогала. Хоть и не горька зелёная редька, а всё нутро жжёт.

К июлю месяцу по всему морю не осталось непограбленных деревень, и лишь крепкие города Астрахань и Дербент жили неопасно. Люди богатые отъехали из беспокойных мест, пастухи отогнали отары вглубь матёрой земли, и даже огородники старались поскорей снять урожай и увезти из недобрых мест. Добычи казакам сильно поубавилось, начал прижимать голод. Тогда-то на кругу Серёжка Кривой и предложил сплавать в трухмены.

Трухменская земля пустынна и безводна. Городов там нет, нет ни купцов, ни землепашцев, а только кочевые юрты. Народец живёт немирный, умеющий за себя постоять. Но что делать, если, кроме туркмен, некого стало притеснять?

— Стад овечьих и конских у них много, — объяснял Серёжка. — Текинские аргамаки у торговцев особо ценятся, и овцы у трухмен хороши — всё жирнохвостые да курдючные.

Плыть до Мангышлака неблизкий путь, многие среди казаков сомневались, будет ли прок с такого похода. Тогда Серёжка, шарахнув шапкой о землю, велел спросить колдуна. Кликнули Орефу. Тот пришёл важный, в расшитом халате и шемаханском колпаке со звёздами. Изругал всех, что прежде к нему не обратились, потом смилостивился и потребовал для волхвания барана. Сыскали и барана. Орефа барана связал, взялся волхвать, башку ему открутя. Выл, крутился как припадочный, весь майдан запакостил бараньими чревами, а в конце сказал, что всё кончится по-доброму. Мол, так бы удачи не было, но он, Орефа, наворожил. С тем отряд на десятке стругов и уплыл к Чекелену.