Большой Глаз лупил меня вместе со Стоухим Зверем, потом еще была церемониальная порка и колодец с колодками. В колодце, вернее в засохшей выгребной яме, я окончательно понял, что лишние знания страшно мешают.

На третий день я не мог вспомнить, как называется тот ящик, которые показывает живые картинки без помощи коки и дурман-травы. Я верил с трудом, что люди могут передвигаться без помощи ног, в блестящих ящиках, за счет силы, добываемой из подземной черной жижи. Исчезли из памяти названия для того, что замораживает еду, и для того, что ее жарит, для того устройства, что показывает с помощью двух палочек время, для того приспособления, что летает с помощью огня и для того, что плюется огнем на расстояние в сто полетов стрелы. Казалось страшным сном существование невидимой струи, которая течет по медным проводам и заставляет гореть грушевидные прозрачные сосуды.

В карцере-колодце стало замедляться и исчезать время, каждый следующий день уже не отличался от предыдущего и был простым его повторением. Я больше не хотел узнать что-нибудь новенькое и стремиться к чему-либо интересному, в моей жизни прекратилось движение и изменение.

Когда меня достали из колодца, я радовался добрым демонам дыхания, проникающим из воздуха сверху и снизу для оживления моих жил и костей, я приветствовал добрых духов, растящих для меня маис и картофель, я благодарил добрых духов, отверзающих мои уши и переносящих слова, открывающих мои глаза и переносящих образы. Я боялся темных духов, ворующих жар из моей крови, я дрейфил мрачных демонов, которое крали мое дыхание из жил и свет из глаз.

В общем, все теперь устаканилось, все стало на свои места. Поэтому, когда один из нашей ватаги провинился настолько, что его приговорили к съедению, я употреблял человечинку, не отставая от остальных — не пропадать же теплу и добру, накопившемуся в теле собрата.

Наш труд измерялся не по количеству вбуханных в озеро корзин и плит, а по тому, как движется дамба к священному острову на серебристом озере, из которого некогда вышли благие боги. Если движется медленно, то наказанию подвергается тот, к кому приклеился недовольный начальственный взгляд. А начальственный взгляд поддельное старание определяет быстро. При неподдельном старании, даже если что-то не очень получается, то начальство простит. Ложь и обман всегда наказываются, поскольку противны делу благоустроения земли. Даже и тупой, и неловкий человек принесут немалую пользу, если будут усердно повиноваться начальникам и способствовать им в трудах. Ведь малые начальники подчиняются большим, а большие великим, а великие Верховному, чья душа общается с великими духами, обнимает всю землю и дает ей наилучший путь. Поэтому преступен тот, кто противится замыслам Правителя и, не понимая сути работы, говорит: что толку в ней. Еще хуже тот, кто не понимая по своей умственной слабости Великих Замыслов, замыкается сам в себе, как куколка в коконе, и не отдает всех своих сил труду. Ведь и силы, и сама жизнь появляются при соблаговолении Правителя, чье дружеское общение с богами дает дождь посевам, солнечные лучи всходам и тепло семени.