– Знаете что? Мне плевать. Я просто вас убью.

Лицо исчезает, и черные, теневые версии херувимов отделяются от темноты и направляются к ним. Кааро не нравится парить, и он приземляется. Пустошь, куда ни посмотри. Сойдет. Херувимы окружают его. «Где Йаро?» Ему больно, когда херувимы к нему прикасаются, а они кусают и рвут его ментальное тело. Кааро бьет крыльями, чтобы сбросить херувимов, взмахивает когтями и откусывает одному из них голову. Его душе горько, голова кружится, словно он отравился, а перед глазами начинают стремительно сменяться ксеносфера и Роузуотер, где находится его тело. Он падает, херувимы окружают его, и Кааро погружается во тьму. Боль не дает ему думать о том, как себя защитить.

Его приводит в себя рев. Тьма расступается, и херувимы визжат, оказавшись в зубах истекающего слюной пятиглавого пса. Шестиглавого! Йаро? Ну да, почему бы и не перецерберить цербера? Каждый раз, когда к нему приближается херувим, пес отращивает новую голову с длинной шеей и вцепляется в него. Теперь он больше похож на хренову гидру.

Молара обернулась огнедышащей бабочкой, растущей и уменьшающейся, когда того требует битва, и сеющей повсюду разрушение.

Боло запрыгивает в основную колонну тьмы и исчезает в ней, размахивая кулаками. В тот же самый момент в сердце Кааро закрадывается холодок, и хотя он ощущает, как Боло сражается там, внутри, ему кажется, что это было ошибкой.

– Охренеть, Кааро, да ты умираешь, – говорит Молара. В ее голосе больше любопытства, чем тревоги.

Кааро опускает взгляд и видит, что его шерсть вся в крови, хлещущей прямо из сердца. Это не так уж и страшно – атаки херувимов больше не причиняют ему боли, а холод можно и… можно и…

«Блядь».

Все раскалывается он знает что битва

Продолжается…

Но…

Где эта хренова…

Мир возвращается внезапно. Кааро сидит на стуле и не может пошевелиться; стул самый обычный, деревянный, сидеть на нем неудобно, а комната такая большая, что стен не разглядеть – слишком они далеко. В футе от него обрабатывает тяжелую грушу боксер, разбрызгивая с каждым ударом капельки пота и не обращая на Кааро никакого внимания.

– Эй, – зовет его Кааро. – Где я?

Боксер прекращает бить грушу и, кажется, только сейчас его замечает; грудь его вздымается и опадает.

Он говорит:

– Cilvēka, nevis paša kultūras attēlojums vienmēr būs subjektīvs, lai cik objektīvs būtu autors vai novērotājs. Pat antropolog“ ijā ikdienas lasītājs atzīmē pakāpenisku objektivitātes pieaugumu gadu desmitiem. Paraugu un metožu izaicinājums un pretprasība ir norma. Margaret Meads darbs Samoā (agrāk Rietumsamoas salā) kādreiz tika uzskatīts par sēklu. Esmu šeit dzīvojis un, lasījis citas etnogrāfijas, vislabāk esmu teikusi, ka laiks ir laiks. Napoleons Chagnons uzskata, ka Yanomamö ir kara vārds, ir vienlīdz atvērts izaicinājumam. Eriksens sacīja, ka sociālās / kultūras sistēmas apraksta veidam jābūt atkarāgam no savas interesēm.