Тёмная тень взмыла вверх, золотом сверкнули глаза. Огромный, больше и Людвига, и Отто волк по-кошачьи мягко приземлился возле статуи архангела Михаила.

Фридрих Доннер? Ротбарт-Молния! Прапрадед Людвига и Руди? Он был добрым человеком, очень добрым, хоть и великим воином. Почему он слушает Берту?

– Назад! – Клаус отшвырнул женщину к алтарю, где в неё вцепился Мики.

– Зиглинда! – завопила Берта, – Зиглинда!

Ещё один зверь. Белый… Волчица. Самая прекрасная из императриц Миттельрайха. С Зиглинды великий Альбрехт писал Богоматерь…

Цигенбок поднял пистолет, целясь в снежно-белую грудь, и тут Милика очнулась.

– Берта! – только бы он понял. – Стреляй в Берту! Скорей!

Грохот, пороховая гарь мешается с запахом свечей и крови, кормилица Людвига валится вниз лицом, царапая руками бледный мрамор. Лающий хрип: «Густав!», в храм медленно входит ещё один волк, на мгновенье замирает над телом и бросается к алтарю, но золотой свет отбрасывает тварь назад, в лунное озеро. «Пока горят свечи, они не пройдут»…

– Дьявол! – Клаус отшвырнул разряженный пистолет, – потерял пороховницу.

Графиня Шерце споткнулась о руку мёртвого слуги, Людвиг с Отто сплелись в рычащий, истекающий кровью шар, Зиглинда и Фридрих с воем заметались вдоль золотой границы.

– Хайнрих! – топнула ногой статс-дама, и из лунной пучины возник тёмный силуэт.

Кем он был, этот Хайнрих? Милика не знала, но он жил давно – теперь это имя произносят иначе.

– Милика Линденвальде!

Её зовут? Графиня Шерце?!

Статс-дама улыбалась. Милика видела её улыбку в первый раз.

– Сейчас ты умрёшь! – Ноздри графини раздувались, в уголках губ пузырилась слюна. – Ты, выскочка, запятнавшая дом Ротбартов! Ты отобрала счастье у достойных, ты принесла беду, и ты умрёшь! Но сначала увидишь, как издыхает твоё отродье… И твой муж-отступник. Их не будет даже в аду, графиня Линденвальде. Слышишь, ты, даже в аду! Я хочу, чтоб ты это знала… Знала, что это из-за тебя, ты…

Резкий, короткий свист, кликуша, шатаясь, хватается за горло.

– Она знает, – бормочет Клаус фон Цигенгоф.

Графиня вырывает кинжал, из рассечённой шеи вырывается алая струя, заливая руки святой Анны и ветки бересклета. Оттилия фон Шерце, опрокидывая вазу, валится к ногам святого Иосифа.

– Она больше никого не позовёт, – Клаус держит за кончик и рукоять второй кинжал, – и ничего не увидит, забери её сатана! Я всегда любил метать ножи… А сейчас поговорим по душам с гостями.