– «Чужой глупости», – с расстановкой повторил патрон, – и добавьте «корыстолюбия».

– Ниже поставим завершающий алможедский фельетон. – Жоли уже считал вопрос решённым. – Неплохо бы тебе убить в нем гепарда. Выстрелом в глаз.

– Бабуина. – Дюфур последовал примеру начальства и закурил. – Наглого краснозадого бабуина, швырявшего в нас со скалы всяческой дрянью и полагавшего себя неуязвимым. Это не будет ни намёком, ни ложью, обычная путевая зарисовка. Бабуина в отличие от гепарда я действительно застрелил. Правда, Мариньи застрелил пятерых.

– Чуть не забыл. – Жоли водрузил рядом с окурками патрона окурок своей сигары. – Маркиз де Мариньи прислал на имя барона Пардона очень любезное письмо. Приглашает в воскресенье отобедать на своей городской квартире. Кажется, дело в найденном тобой капитане. Было бы неплохо взять у маркиза интервью как у правнука шуазского героя и держателя акций Трансатлантидской компании. Мариньи, насколько мне известно, в отличие от своего брата не состоит ни в какой партии, но в вопросах возвращения Иля и Австрáзии…

* * *

Эжени представляла журналистов похожими на лакеев из дома какого-нибудь нувориша – угодливо-наглыми, одетыми в приталенные чёрные фраки и лакированные ботинки и обязательно гладко выбритыми. Когда лакей самих Мариньи, распахнув дверь гостиной, доложил о месье Дюфуре, ждавшая де Шавине, и только де Шавине, девушка не поняла, о ком речь. Загорелого человека с небрежно завязанным галстуком и быстрыми глазами она видела впервые, но это ничего не означало. Маркиз мог пригласить на обед первого встречного, если тот его чем-то заинтриговал. Эжени с мамой к этому привыкли. Маркиза протянула гостю руку и приветливо улыбнулась:

– Мы рады вас видеть, месье Дюфур. Прошу вас не стесняться, у нас всё очень просто. Моя дочь Эжени.

– Я счастлив…

Вновь раздался звонок, и девушка отвернулась от загорелого Дюфура. В прихожей вновь раздались оживлённые голоса, мужские и женские. После приветствий и поцелуев заговорили о погоде и о новом летнем саде, который не закрывался до утра. Когда тема себя исчерпала, приехавший самым первым месье Дави перевёл разговор на недавнюю премьеру в Опере. Месье Дюфур беседу умело поддержал, и мама поблагодарила его улыбкой. Последним в двадцать минут седьмого явился одинокий поэт, догнавший на лестнице тётушку с кузеном Франсуа. Пришлось опять подставлять лоб для поцелуя и слушать про занятого очередным неотложным делом дядю и слёгшую с очередной же ужасной мигренью кузину Лизу. Жерома, теперь Эжени называла жениха про себя Жеромом, всё ещё не было; такое случилось впервые, и девушка не знала, что и думать.