– Меня обучали рисованию, – сказала я. – Но я плохой художник.

– Никто лучше тебя не рисует, – возразил Архам. – Тот, кто рисовал нас с матерью, и на каплю не столь хорош, как ты.

– Ты просто не видел работы истинных мастеров. А я рисую немногим лучше, чем пою.

– Поешь ты плохо, – не стал уже в который раз щадить моего самолюбия деверь. – Хуже тебя никто не поет. Это даже пением нельзя назвать. А как можно, еще такого слова не придумали.

– Да что б ты понимал! – уже привычно возмутилась я. – Урхи были в восторге от моего пения.

– Разве только урхи, – усмехнулся Архам.

– И даже урхи, – поправил его брат. – Все знают, что урхам угодить тяжело, а Ашити смогла.

– Да, – кивнула я. – Просто не каждому дано меня понять. Танияр понимает.

– Верно, – не стал спорить супруг. – Тебе для этого даже петь не надо. Я тебя и без песен пойму.

Я ткнула его кулаком в бок, а Архам рассмеялся.

– Дайн, – от двери послышался новый голос. – Люди собрались.

Обернувшись, я встретилась взглядом со вторым своим телохранителем.

– Идемте, – кратко велел Танияр, и они с Архамом первые вышли из кабинета.

Берик посторонился, пропуская их, после склонил голову и приветствовал меня:

– С возвращением, дайнани.

Я остановилась. Взяв ягира за руки, я попыталась поймать его взгляд, но он теперь упорно отводил глаза.

– Берик, – позвала я. – Друг мой, посмотри на меня.

– Я недостоин, дайнани, – ответил телохранитель. – Дважды я не сберег тебя, дважды не оправдал доверие Танияра.

– Но разве же в этом есть твоя вина? – мягко спросила я. – Разве же ты сам передал меня в руки илгизита? Быть может, был с ним в сговоре или испугался?

Берик все-таки поглядел на меня, но не опроверг и не возмутился. Он был мрачен и не желал щадить себя оправданиями. Зато я не желала молчать и потворствовать этому бессмысленному и беспочвенному самобичеванию.