Биэль стиснула челюсти, однако промолчала.
- … но со временем поняли, что это бесполезно.
- Ну, разумеется, - пробормотала под нос маркиза. – Нельзя согреть лучиной каменное сердце.
- В конце концов, они разумно согласились, что деньги лучше расчлененного трупа, - старик будто и не расслышал оскорбительную ремарку. – И мы договорились.
- Сколько?
- Половина нашего годового дохода. Даже не в золоте. В фениксах.
Биэль опустила взгляд. Если это было правдой… такого выкупа не постыдился бы император.
- И что же произошло?
- Она пыталась бежать сама. По крайней мере, так донесли мои шпионы. Случайная стрела. Глупо. Нелепо.
- Ты все равно виноват, - сказала маркиза, но уже без прежней ярости, лишь констатируя факт.
- Это так, - согласился герцог. – В том есть и моя вина.
- Я ненавижу тебя, отец, - сказала Биэль, глядя прямо в глаза отца, холодные, как лед со дна океана, выцветшие от времени и бесчисленных грехов.
- Ненавижу и всегда ненавидела.
- Я знаю.
Биэль подошла к столу, и на пару мгновений отцу показалось, что сейчас дочь ударит его стилетом, который всегда носила в фальшивом шве на рукаве платья. Но женщина лишь коснулась коробки, провела кончиками ногтей по дереву, скрывавшему голову средней дочери Вартенслебен.
- Мы отомстим, - негромко сказала она, и голос маркизы казался тихим, однако неотвратимым, как прибой. – Мы отомстим за это.
- О, да, - согласился герцог, внимательно глядя на старшую дочь и думая, что ему невероятно повезло с наследниками. Поэтому жертва Храму должна соответствовать этой удаче, чтобы Пантократор не счел ропот отца достойным своего внимания.
Пусть его кровь, его замечательные дети ненавидят отца, пусть годами лелеют надежду, что настанет день – и они утолят свою ненависть, омоют ее в крови патриарха. Пусть закаляются и держат знамя Вартенслебенов крепкими руками.
- Мы страшно отомстим.