— А, ну раз четыре, то возьми карандаш, он тебе пригодится, — хмыкнул папа.

— Зачем? — не поняла дочь. — Я чейнилами пишу.

— Губу закатать.

— Подумаись… — немного обиделась Вероника.

Самую чуточку. Она понимала, что папе тоже обидно. Ему-то не предложили быть ни правой, ни даже левой рукой. Конечно, он расстроился и вредничает.

Вероника вздохнула. Даже несмотря на это — она все равно его любит. Он же папа.

Но он, увы, не потянет даже на левую руку.

За ужином папа рассказал об этом маме, причем почему-то посмеивался, как будто Вероника говорила что-то смешное. И мама тоже захихикала, как будто ей стало весело, хотя веселого-то ничего и не было. И даже Астрид с Мамико смотрели на Веронику, как на глупую, а та ковыряла картофельную запеканку и сердилась.

— Воспьинимайте меня всейёз! — потребовала она.

— Ладно, ежевичка, — согласился папа. — Мы тебя очень серьезно воспринимаем.

— Но знаешь, тебе стоит быть смиреннее и осторожнее, — заметила мама. — А то демоны, знаешь ли, любят самоуверенных и бахвалистых.

Вероника обрадовалась. Это же хорошо, что любят!

— Их обычно легко обвести вокруг пальца, — добавила мама. — И скушать.

Вероника сникла. А, вот так любят… как она запеканку.

— Да и не только демоны, — безжалостно продолжала мама. — Если слишком много о себе воображать, можно обжечься. Ты вот думаешь, что можешь призвать кого угодно, и думаешь, что так можно решить все проблемы — а это не так.

Вероника непонимающе уставилась. Мама говорила о чем-то сложном.

— Правой рукой я сделаю демона, — сказала Вероника, подумав. — Самого сильного демона в мире. Он будет все делать. Какой демон самый сильный?

— О, надо кинуть клич! — хлопнула кулаком по ладони мама. — Спросить, кто из гохерримов самый сильный. Они заинтересуются вопросом. Сначала, конечно, отмахнутся: мол, что за глупости тут спрашивает маленькая девочка? А потом сидят такие в кругу Джулдабедан, Гаштардарон, Бракиозор… сидят, глазками стреляют… и думают: а действительно, кто же?..

— Обязательно их об этом спрошу, — сказал Совнар, запрыгивая на стул.

— Так, а ты тут откуда взялся? — опешила Лахджа. — Ты все это время под столом был? Уши грел? Слушал злодейские планы моей четырехлетней дочери?