— Стабильно тяжелое, — бросили ей и бросили трубку.

Дана набрала маму и сказала спокойно:

— Папу положили в больницу, все стабильно, лечат.

— Ну и хорошо, — вздохнула мама.

И ничего больше. Дана не спрашивала, звонила ли она в приемный покой — этого они не обсуждали, и казалось, что где-то глубоко внутри мама тоже надеется, что отец умрет, и в то же время дико боится этого. Дана с головой ушла в работу, чтобы финансовая подушка спасла их на первое время: в больничный отцу ничего особо не выплатят, а если даже… Она боялась подумать об этом, отмахивалась, гнала. Много времени терялась во сне: отца ведь увезли, и он больше не мог наведываться к ней на рассвете. Кристина делилась заказами с биржи, подсовывала, что получше, но ничего не рассказывала о себе. В больницу требовались подгузники и пеленки, спирт в бутылочках, перчатки, маски…

Дана старалась больше беспокоиться о Галке, чем об отце. Снова писала ей открытки — справятся, выдержат, еще посмеются над проблемами. Сама не верила, но писала.

Отец умер почти в полночь, через четыре дня после госпитализации. Сколько бы времени не прошло с того дня, Дана все дожидалась: он вернется с работы, заскребет ключом в замочной скважине, и она — Дана, хотя может и замочная скважина заодно, — сожмутся и приготовятся к новой схватке. Никаких глупостей или грубостей, осторожно.

Папе нельзя злиться.

Он и вправду умер. Остатки конверта ушли на организацию похорон и поминок в столовой, полной незнакомых мужчин и сочувствующих дальних родственниц-женщин. Дана расхохоталась, поняв тогда, что скопленные на побег деньги ушли на гроб и пластиковые венки — мать уволокла ее в туалет, умыла ледяной водой и влила почти рюмку водки. Хохот сменился рыданиями.

Свобода ведь! Но ей хотелось выть.

Без отца все изменилось так, как вряд ли бы изменилось от исчезновения самой Даны. И квартира стала другая, и кухня, и острый на язык Лешка, и заторможенная Аля, и даже почерневшая мать. Она так убивалась и столько носила траур, что все это начало напоминать Дане дешевый театр, но никто в их семье по привычке не лез друг другу в душу — болит и болит, не у меня, и ладно. Если раньше мать и не думала обращать внимания на шлепки и вскрики, то теперь они всячески обходили в разговорах тему смерти. Купали Алю в горячей воде с хрустящими мыльными пузырями, готовили шарлотку с пряной корицей, будто бы догоняя новогодние праздники, стирали шторы и простыни, выстирывали из плотной ткани и болезнь, и гибель.

— Ты бы икру для маленьких хоть оставила, чуть-чуть, — сказала как-то мама, и в тот же вечер Дана демонстративно откупорила бутылку российского шампанского, налила себе полную кружку и ушла на диван.