— Чего, жалко? Пчелка ты наша, всех обогреть и утешить! Не нужна мне твоя жалость!

От каменных, тяжелых слов, оброненных на зимние ботинки, на нечищеные дорожки и на скрюченную подругу, не стало легче — Маша съежилась в сугробе и быстро заморгала ресницами, на которые налип снег, с тревогой вгляделась в Дану. И от этого стало так горько, так противно и тягостно, что Дана едва сама не залепила ей по лицу — ей нужна была желчная Галка, которая в ответ ощетинилась бы иглами, заорала, и Дана орала бы в ответ, и они, может, даже подрались бы здесь: валялись в стороне от фонарей, кусали протянутые добрые руки, визжали и сдирали шапки с голов… Но Машка, не понимая, почему Дана на нее злится, не обижалась в ответ, и это было невыносимым.

— Добренькая! — от отчаяния высоко и жалко вскрикнула Дана, глядя ей в теплые, спокойные глаза. — С собой сначала разберись, а потом меня дергай!

И рухнула обратно на лавочку, задыхаясь. Все они виноваты, все. Мать, которая зачем-то родила троих детей и подсунула их мужу-садисту, только бы он бил ее пореже. Отец, который вроде и любил их, и возился с ними, а все равно от любой глупости мог избить до крови. И Аля, и Лешка, из-за которых Дана не может ни завыть, ни купить билеты в первый попавшийся плацкарт и уехать, оторваться от города, отца, от себя…

Все виноваты, но не Дана. Отца забрала болезнь.

— Знаешь, — Маша говорила в пустоту, обращаясь то ли к наваленным под сугробом веткам, оставшимся с осенней опилки, то ли к красноносым прохожим, то ли в пустоту, — я статью читала, чтобы тебе как-то помочь… Советы, от психологов, как пережить горе. Надо забраться на ледяную горку, высоко-высоко, представить, что все переживания и боль оставляешь там, наверху, а скатиться совсем другим человеком. Может, и правда полегчает?..

Дана молча поднялась с места и направилась к горке. Если бы Маша сейчас предложила ей выпить уксусной кислоты — кажется, она согласилась бы и на эту пытку, мучительную смерть, только бы не видеть сочувственно-доброго лица, лысой аллеи и малышей с санками. Отобрала у Лешки раздробленную, ощерившуюся пластиковыми зубьями ледянку, оттеснила кого-то из детей, получила окрик в спину и выматерилась на чужого отца. Интересно, а как он срывается на своей дочери?.. Грохнулась об лед копчиком, оттолкнулась ногами и рукой, полетела, обгоняя карапузов, хлещущий в глаза мелкий снег стружкой, и холод, и умершего папу…

Летела бесконечно долго в густой ледяной ночи, в раскаянии и бессильной злобе, в пустой одинокой мысли, от которой хотелось вертеться на месте, как собаке, что прищемила хвост. Теперь Дана срывалась не только на Алю или мать, она цепляла своим отчаянием еще и добродушную Машку, которой лишь бы кого-нибудь спасти. Мелкими льдинками секло веки, но Дана распахивала глаза и смотрела перед собой, будто ответы всплывут из воздуха, надо только заметить, не проморгать…