Кристине хотелось уткнуться лицом в стену и простоять так до окончания, каменной плечами. Она такая вдохновленная, уверенная в себе бежала по весенним ручьям, и каблуки взбивали в воздух водяную пыль, и без шапки ей было так тепло, так хорошо, и пахло свежестью… Зал выделили самый маленький, тесный и темный, в нем воняло прокисшим молоком и только съехавшей выставкой-продажей меда, прогорклого и несвежего.

Включили музыку будто бы с детского утренника, Кристину установили рядом с деревянной трибуной, и женщина-ведущая в блестящей блузке, картавя и заикаясь от волнения, долго рассказывала о славном волонтерском деле, умирающих одиноких людях, подлинном живом искусстве. Бабульки в шапках и дутых сапогах цокали языками, фальшиво улыбались и пучили глаза для фотографий. Кристина потела — лоб взмок, но вытереть его под пристальными взглядами не было возможности. Да еще и на блузку как раз перед выходом срыгнул Шмель, и пришлось натягивать свитер с душащим воротником, и воротник этот давил, впивался, лишал воли по капле, но слишком уж маленькой, чтобы все это оборвать.

Выступал какой-то местный депутат (который помогал развешивать полотна и очень этим гордился), председатель чего-то там по культуре, сухонький старичок из какого-то союза художников, он без конца сморкался в платок и повторял, что картины, конечно, дрянные, но связь с жизнью хоть немного приподнимает их до городского уровня. Кристине всучили очередную хризантему, и до сухости во рту захотелось старичку этому по лысине цветами и приложить.

Торжественная часть закончилась выступлением ансамбля «Молодость» — будто в насмешку вышли дряхлые старухи в картонных кокошниках, спели и сыграли на ложках, баяне и акустической гитаре, а потом «дорогих гостей» пригласили познакомиться с творчеством юной, но одаренной художницы. Кристина подумывала сдернуть самые любимые картины, перекурить на крыльце и поехать домой, когда ее стайкой окружили волонтеры.

Первым за плечи обнял Сафар — он давно выписался из больницы, но еле ползал, тяжело дыша и отфыркиваясь, напоминая собой глубоко постаревшего человека, лишь лицо его все также светилось улыбкой. Под локоть Сафара держала Маша, румяная, с мутноватой дымкой в глазах.

— Я столько плакала, — сразу сказала она, чмокнув Кристину в щеку и вручив ей кустик мелких шипастых роз. — Тут столько воспоминаний…

— Еще бы, из нас-то они никуда не деваются, — заулыбалась Дана. — Одна Лидия чего стоит, меня как током прошибло, когда я увидела. И бабки возле нее по пять минут стоят, морщатся, не понимают, почему, но стоят.