Заныло в груди: болезнь ушла, но теперь головные боли и цитрамон стали настолько привычными, что почти не мешали, теперь от вареных яиц и мяса пахло гнилью, но Дана-то выжила, выбралась. Это она принесла вирус домой от Галки, это все равно ее вина, это она убила отца.

Или он заболел бы и сам? Она же вызвала врачей, попыталась…

Раз за разом задавая себе один и тот же вопрос, она словно надеялась, что вырвется из круга, набредет на полузаросшую, стертую временем тропинку, но это так не действовало. Она знала, что нужно сделать — простить отца. Летела в черном космосе, в безвоздушном пространстве, лишенном звуков и людей, летела в себе самой, но в упор не видела этой тропинки.

Нужно отпустить его. Принять, прожить каждый удар и оставить в памяти, но где-то за границами самой Даны. Она же любила на самом деле отца, а он любил ее — и ничего исправить уже не получится, когда один мертв, а другой всеми силами пытается убить в себе последнее человеческое. Он не извинится, не исправится. Дана не решится поговорить с ним, повлиять, помочь ему — она столько ненавидела и боялась, что не хотела воспринимать его, как живого.

Теперь он умер. А она все равно не может простить.

Надо, чтобы душа его успокоилась, и самой Дане от прощения стало легче — выплачется, выговорится, переживет. Принесет ему гвоздики, или розу в шуршащей мерзлой слюде, скажет:

— Папа, я тебя прощаю.

Или обойдется без широких жестов и просто будет дальше жить. Он так ничего и не понял, да. Он наверняка даже не задумывался, правильно ли поступает, не пытался влезть в голову к самой Дане, Але, матери, и сбежал в конце концов, не подарив ей даже шанса все исправить. Она одна, да. Ей снова надо зарабатывать, покупать Але свитера и белые маечки в садик, надо учить мелких быть человеком, не обязательно даже хорошим, но — человеком, и не злиться попусту на Машу, не презирать маму и…

Отцовское лицо мелькнуло справа — он стоял хмурый, но глаза у него были большие и напуганные, такие, какими они обычно становились в конце. Дана не стала ничего ему говорить, кричать или обещать, нет, пока она на такое не способна. Может, просто время не пришло? Нельзя заставить себя простить, надо как-то дойти до этого.

Дана не верила, что время лечит, и в то же время очень хотела на это надеяться.

Горка рухнула за спиной, звякнула льдом, в поясницу Дане ногами врезался какой-то мальчуган и шустро скрылся. Она поднялась, отряхнула брюки и утянула Алю подальше от колес летящих по дворам машин. Сдернула варежку, пощупала ее штаны — так и есть, влажные. Пора возвращаться. Встал рядом с ними Лешка с куском линолеума в руках.