— Значит, человек тот, что тебя нанял, был сед, и голос у него был как у ворона?

— Я уж и позабыл про него, — говорит разбойник хрипло и не поднимая головы. — Не помню, каков он был.

— Нет уж, ты не забывай, завтра поведу тебя в место одно, поглядишь на человека, послушаешь его и вспомнишь, скажешь, он это или нет.

— Как скажите, господин, — разбойник снова звенит цепью.

— Ёж. — говорит кавалер.

— Да, господин, — откликается тот.

— Помой его сейчас и покорми как следует, и завтра на рассвете покорми, и завтра со мной пойдёшь, будешь его сторожить, — он оборачивается к дверям. — Максимилиан!

— Я здесь, генерал, — прапорщик подпирает стену у входа.

— Вечер уже, но вы возьмите кого-нибудь да поезжайте по корпоралам, пусть найдут охотников человек пятьдесят, скажите, что дело пустяковое, без войны всё будет, считай, прогулка, и чтобы мушкетёров было из них человек двадцать. Скажите, что по полталера всякому, кто пойдёт со мной.

— Хорошо, генерал, сейчас займусь.

— Скажите, чтобы завтра к рассвету были тут.

— Хорошо, генерал.

Ночь уже на дворе, сейчас бы не в седло залезать, а в перины. Максимилиану, конечно, не хотелось никуда ехать, будить кого-то, говорить с кем-то, но раз сеньор велел, что уж поделать, и в ночь пойдёшь, и в дождь. Такое оно, дело солдатское.

Выйдя из конюшни и проходя у входа в старый дом, где теперь проживали молодые господа, а заодно и отец Семион, кавалер как раз с ним и встретился. Тот стоял прямо на пороге дома, с лампой, в простой сутане, видно, вышел посмотреть, что тут на дворе за люди собрались на ночь глядя. А кавалер его и приметил:

— А, это вы, святой отец.

Он остановился. Когда никого вокруг не было, кавалер по старой памяти говорил попу «ты», но когда кто-то был, чтобы сана не унижать, обращался вежливо, а на богослужении и перстень монаха поцеловать не брезговал, вот и сейчас, когда народа было предостаточно, Волков ему ещё и поклонился коротко.

— Доброй вам ночи, господин Эшбахт, — отвечал ему отец Семион так же вежливо, ещё и осеняя святым знамением господина кавалера. — Вы всё хлопочете. Это правильно… Истинный хозяин в пределах своих покоя не знает ни днём, ни ночью.

— Верно, верно, — Волков даже засмеялся, он точно покоя не знал в своих пределах, и вместо того, чтобы спать ложиться, бродил по округе, ожидая, пока жена уляжется. — Так и есть, покоя мне нет даже в доме моём.

Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, всё больше тогда он сидел да слушал с видом насторожённым, но по ходу действия его участие становилось всё более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, и носили смысл сугубо примирительный, и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.