Господин мой Алтимар, я снова здесь — на корабле посреди твоего Моря. Твоя, всегда твоя! Не с кем Морю соперничать, ничего нельзя отнять у Моря — особенно Дельфину. Я еще приду к Обрядам, и каждый, кто коснется меня, будет воплощением твоим. И ни один не будет Марком. Я знаю, что это был твой дар мне: узнать земную любовь и никогда уже не забыть. И пусть причисляет меня к своим грехам и победам, или хвалится мной, или думает, что не вспомнит обо мне — и вспоминает каждый день. И его будут беречь Море и суша, потому что я так хочу. Я, как вода, буду повсюду, и каждая, кто поцелует его, будет
моим
воплощением. Я услышала то, о чем всегда догадывалась, — нет между богами вражды, нет и различий. Я ношу дитя, зачатое на ложе, что не стало смертным ложем. Его будут звать Марк или Мар на языке Островов — в честь его отца и в честь Мары, великой богини жизни, что лишь другой облик светлой Дэи, и Акрины, и Неры, и доброй богини Побережья, и тебя, Господин Морской, и регинского Распятого. Лишь часть той единственной великой силы, которая над нами”.
воплощением. Я услышала то, о чем всегда догадывалась, — нет между богами вражды, нет и различий. Я ношу дитя, зачатое на ложе, что не стало смертным ложем. Его будут звать Марк или Мар на языке Островов — в честь его отца и в честь Мары, великой богини жизни, что лишь другой облик светлой Дэи, и Акрины, и Неры, и доброй богини Побережья, и тебя, Господин Морской, и регинского Распятого. Лишь часть той единственной великой силы, которая над нами
Ночь
Ночь
Солнце садилось.
Солнце садилось.
“C чего началась эта история для нас четверых?”. Она никогда не узнает первопричину, но ей известно, чем их история закончилась. Для нее, для Теора, для девочки Нелы, для Островов. Дельфина хорошо помнила события, от которых ее отделяли годы, но недавний кошмар с трудом поддавался памяти — лишь вспыхивали в ее сознании искорки пожара.
“C чего началась эта история для нас четверых?”. Она никогда не узнает первопричину, но ей известно, чем их история закончилась. Для нее, для Теора, для девочки Нелы, для Островов. Дельфина хорошо помнила события, от которых ее отделяли годы, но недавний кошмар с трудом поддавался памяти — лишь вспыхивали в ее сознании искорки пожара.
Герцог наконец построил флот…
Герцог наконец построил флот…
Они идут. Пузатые и медлительные, будто объевшиеся морские чудовища. Совсем не похожи на корабли, что осенью радостно возвращаются в Гавань. Маленький мальчик на Острове Леса заворочался во сне, поудобнее устраиваясь между спящими приятелями. Такие корабли не привезут домой его любимую матушку Дельфину, не возьмут его на следующий год в Меркат, как она обещала. Они несли к берегу удивительного незнакомца. Одного из старших братьев-островитян, но такого странного, что мальчик едва не проснулся от удивления. Мрачное сияние окружало этого человека, и не было слова для этого сияния, потому что Мар еще плохо понимал, что такое обида и обозленность. Море шалило по-осеннему. Каждая волна подпрыгивала, оставляя на нем поцелуй, а он, с ног до головы мокрый, упивался брызгами, как в детстве. Против воли, желая Акульим Зубом отрезать Море от своей души, вдыхал ветер. Надо быть сыном Островов, двенадцать лет не ступавшим на корабль, чтобы понять сладость соли. Спутники его жалко перегибались за борт и ненавидели островитянина больше обычного за то, что ему нипочем качка. Он вертел Зуб в руках и — быть не может! — думал о том, чтобы бросить кинжал в Море. Матушка-наставница Ува повторяла воспитанникам, что нет худшего, чем потерять амулет, и наказала бы Мара, если б он взял свой кинжал без спроса. “Не надо! — закричал он человеку из сна. — Нельзя!”. Тот обернулся, но мальчика, конечно, не увидел. Прошептал: “Безумие…”, но все же убрал Акулий Зуб в ножны.