Теперь только изгнанник разглядел, как мало осталось от двадцатилетнего Наэва, которого он помнил. Перед ним связанный человек, измученный ожиданием, не спавший боги знают сколько суток. Старый. Даже волосы местами уже побелели — а ведь Наэву чуть больше тридцати. Он молчит и смотрит в землю. Молчит и Теор, улыбаясь страшной улыбкой. Молодой пленник не выдержал первым:

— Что тебе надо?

Бывший тэру взглянул на него равнодушно:

— От тебя — ничего. Ты доживешь до казни в Ланде.

Наэв, помнится, всегда обладал терпением охотящейся кошки. Нарывался на ссору, но перед Выбранным Главарем всегда оказывался не он, а Теор виноват. И вот Теор стоит и ждет, хватит ли бывшему приятелю выдержки теперь. Задаст ли вопрос.

Не хватило.

— Что ты сделал с моими детьми, зверь?

“Зверь, значит. Что ж, бывший братец, добро пожаловать в ад”.

— Задушил! — рассмеялся изгнанник, и глаза вспыхнули безумием. — Как щенков паршивой шавки. Вот этими руками переломил шейки твоих мальчишек. А теперь спроси, что я сделал с твоей женой и дочкой, я расскажу.

Наэв почему-то не пытается вскочить, как Теор ожидал, наоборот, замирает. Прижимается к столбу, словно его пригвоздили колом в грудь. Срывающимся голосом произносит:

— Ты врешь…

— Что принести тебе в доказательство? Голову? Ручонку? Старшего или младшего? Ты же не ждал от меня милости! Мы друзьями не были, никогда — ты это сказал в лесу, — за волосы отдергивает назад голову связанного, будто собираясь перерезать горло. Достает кинжал, но лишь оставляет на шее Наэва кровящую полосу. Хохочет: — Думаешь, убью тебя теперь? Ну давай, проси убить. Знаешь, как сеньоры мстят тем, кого по-настоящему ненавидят? Выкалывают глаза и отпускают. И скитайся веки вечные по Регинии, как выброшенный пес!

Он отходит назад и видит, наконец, то, что хотел увидеть.

Как Наэв беспомощно рвется из веревок.

Как ломается и сдается, и умоляет сказать, что это ложь.

Теор повернулся и пошел прочь.