Развернулся и выбежал, оставив потрясенных женщин. Стражи у двери пожали плечами: безумен, а Ана едва слышно повторила: “На вороненка???”

Ее дочь! Теору почему-то и в голову не приходило, что у Аны мог остаться ребенок. Что это меняет?

Убегая от самого себя, он метнулся в ближайшее строение — сарай с рухнувшей крышей. Прижался пылающим лицом к сырым деревянным стенам. Расправиться с мальчишками, а девочку не трогать? Дитя Аны, последняя память о ней. Голос демона внутри — удивительно похожий на голос Дельфины — напомнил: “Она и Наэва дитя. Пополам ее разрежешь?”. Ничего на свете предатель не боялся, кроме сомнений. Двенадцать лет вытравливал в себе любое чувство, кроме готовности идти до конца, колебания хуже пытки. Будь она проклята, девчонка!

Он резко оторвался от стены. Все, что было у Теора священного, — это память о любимой. Но к чему память, которая причиняет боль? Ана сама выбрала это ничтожество, этого труса, сама отвергла лучшего — и при жизни, и после смерти. Словно давая клятву, Теор произнес вслух: “Если б жива была — мне досталась бы силой”. Мир от его слов не рухнул, да он знал давно: мир удивительно прочен, любое зло и любое горе на себе носит. Дети Наэва не виноваты — а что плохого сделали Островам крестьяне с разоренного Побережья? Сколько таких неповинных на счету каждого из тэру, даже Дельфины! Острова сами когда-то приказали ему убивать, а жалеть запретили. Для себя разбойник давно решил, что совесть — она вроде женщины, и невинность теряет один раз. И кто потом укажет, где граница между злом дозволенным и зверством? Аны нет, но живет плод ее ошибки. “Скольким регинцам девочка придется по вкусу? У тебя на глазах, Наэв!”. Будто с кем-то споря, Теор возразил: “Но она же совсем дитя, даже Белых Лент еще не носит”. И рассмеялся: “А какое дело регинцам до этих белых тряпок? И монландка его сгодится для забавы. А потом принесу ему головы сыновей”. А почему же нет?! Теора, словно регинского дьявола, устали проклинать. Его совесть давным-давно шлюха, сбившаяся со счета, и у всех его врагов и союзников — не чище. Если боги и существуют, они не вмешаются, как не вмешивались никогда. Нет ему достойного противника, никто не остановит — так что же может ему помешать? Наэва он ненавидел так же сильно, как самого себя, и мстил сразу обоим.

Теор вышел наружу, сделал пару шагов к дому Наэва. И без всякой внятной причины замер, словно сама земля вцепилась в ноги: “Я знаю тебя…”. То ли камни, то ли Море — наверное, он и вправду с ума сходит или слишком давно не спал. “…лучше, чем ты сам себя знаешь…”. Эхо подхватывает: “…лучше…лучше…”. Как чужие, услышал свои мысли и намерения — и ужаснулся. Как впервые, увидел разоренную деревню, виселицы, регинское войско. Берег Чаек в руках заклятых врагов. Себя, готового растерзать все, что еще не уничтожено. Закрыл глаза, зажмурился. Открыл. Регинцы не исчезли. Теор отступил назад, как загнанный зверь, вжался в стену сарая.