— Потом Герцог решил построить корабли… Вот примерно так все и было. О чем тебе еще рассказать? Может, о том, что творила моя шайка?

— Я видела, — прошептала Дельфина. И задала все-таки вопрос про ночь высадки, и факел, и дочь Меды.

Лежащий и связанный, Теор не мог опустить голову. Он на миг закрыл глаза, очень тихо ответил:

— Меня все равно убьют… и за это тоже…

Нет, он не видел тогда в горящем доме ребенка. Но он и не смотрел.

Дельфина знала, о чем Теор не рассказывает: о беспросветном одиночестве чужого среди чужих. О жизни, где слова на родном языке сказать нельзя, да и не с кем, ведь вокруг враги, да минутные приятели, готовые стать врагами. Ни друзей, ни семьи, ни женщины, которая любит. С рождения Дельфина ощущала себя частью целого, знала, что тэру горой за нее встанут. Не представляла, как жить без чувства тыла, где найти смелость просыпаться по утрам. Теору было за что ненавидеть Наэва.

Потом Теор спросил, может ли Дельфина его простить, и кивнул, когда она покачала головой:

— Конечно, нет. Все правильно. Знаю, ты хочешь, чтобы Острова не слишком замарали себя расправой. Все еще веришь, что вы чем-то лучше Герцога с его палачами! — и вдруг произнес без насмешки: — Ты действительно лучше их всех. Хорошо, что ты жива. Хотя бы твоей крови нет на мне…

Она искала нужные слова, но их не было. Предатель получит то, что заслужил, отрицать и утешать бессмысленно. Не было и не будет ответа, почему так случилось. Наэв виноват перед ним, но ссора в лесу стала лишь последней каплей, первым шагом в пропасть. Упрекнуть ли теперь Острова в том, что заставили Теора, как и тысячи других детей, любой ценой приносить добычу? Упрекнуть ли Ану — его первое поражение? Или насквозь чужую ему Регинию, в которой сумел жить только зверем? У Дельфины все сжималось внутри от мысли: лучший из лучших так и не побежден в бою, но перед жизнью беззащитен, как ребенок. Иначе не натворил бы столько.

Он засмеялся над ее печалью. Кивнул то ли на Море, то ли на небо:

— Там меня заждались. Если есть там бог или демон, буду биться с ним. Ничего другого я не умею. В чертоги Алтимара впускают только достойных. А куда идут остальные?

Удивительно, но Дельфина ни разу об этом не задумывалась.

— Я однажды задал этот вопрос матушке Маргаре, еще в детстве. Знаешь, что она ответила?

Дельфина знала отношение наставниц к лишним вопросам. Сотни лет назад, еще в языческой Регинии, верили, что дурных людей Мара запрет в своих подземельях навечно. Позже эта вера куда-то ушла, канула в позабытое прошлое, о котором молчат Жрицы.