Он скалится:

— Я убивал их собственными руками!

Это самоубийство, последняя капля, толпа срывается с места.

Дельфина может сколько угодно кричать, что он врет, что из дурацкой гордости обвинит себя в чем угодно. Одни тэру штурмуют Холм, другие сдерживают их натиск. Дельфина посреди хаоса, и в голове мелькает: заколоть бы Теора кинжалом, прежде, чем эти сумасшедшие доберутся до него, — даже так было бы правильней! Но у Дельфины нет кинжала. Кто-то яростно кричит ей убираться. Потом вдруг толчок, удар — и мир летит верх тормашками, бушуют стихии, дно морское изнутри разрывает огонь. Море сжалось в комок, Море все слышит, дети слышат и учатся — неужели такими отныне будут ее Острова? Или такими и были — они же разбойники, ужас Побережья?

В сумасшедшем мире, как во сне, Дельфине протянула руку Тина. Помогая встать, сказала без всякого сочувствия:

— Юродивая дурочка. Считай, тебе повезло, что не вышибли мозги.

Может, Тина шла убить сына собственными руками? Дельфина не удивилась бы — мир ведь перевернулся.

Она обвела глазами Холм. Море осталось на месте, хмуро плескалось вдалеке и выглядело, как предвестие беды. Порядок на Холме был более-менее восстановлен, люди подчинились то ли окрикам Старейшин, то ли кулакам более разумных тэру и отступили. Теор оказался между каменными тронами, куда затолкала его охрана. Стражники были полностью на стороне толпы, но приказа нарушить не посмели. В итоге, Теора поколотили только они сами. Дельфине понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что она сейчас видела: зыбкость власти Старейшин. Воспитанные в подчинение, островитяне сами ошалели от того, что готовы были сотворить. Но начало было положено, теперь им было известно: приказ можно нарушить, против своего можно обнажить кинжал, можно толкнуть Жрицу. Небо не расколется, и земля не дрогнет. Дельфина чувствовала холодные иголочки в кончиках пальцев, подгибающиеся колени. Не так ли начались когда-то Плохие Времена?