– Значит, ты согласна?
– Shâ guā. – Джульетта подняла Библию и сделала вид, будто бьет его ею. – Ты что, думаешь, я собираюсь использовать ее как оружие? Конечно, я согласна.
Рома тут же обнял ее и повалил на диван. Библия со стуком упала на пол. К горлу Джульетты подступил смех, но поцелуй Ромы заглушил его. Несколько мгновение только это и имело значение – Рома, Рома,
Затем послышались далекие звуки стрельбы, и они оба, ахнув, отстранились друг от друга и прислушались. Окна были затемнены, они в безопасности. Но это не могло изменить того факта, что снаружи занимался день и в городе лилась кровь.
Началась бойня. Слышались едва различимые звуки горнов – сигналы к атаке.
Джульетта села и подобрала Библию. Вряд ли Лауренсу бы понравилось, если бы они поцарапали ее.
– Мне следовало предупредить больше людей, – прошептала она.
Рома покачал головой.
– Это же твоя собственная банда. Что ты могла сделать?
Да, в этом всегда и заключалась проблема. Члены Алой банды или Белые цветы. Коммунисты или гоминьдановцы. И в конце концов от всех этих междоусобиц выигрывали только иностранцы, хорошо устроившиеся под защитой границ своих кварталов.
– Я презираю ее, – прошептала она. – Если мои люди могут стрелять в народ только потому, что он сочувствует коммунистам, то я презираю их.
Рома ничего не сказал. Он только заправил ей за ухо волосы, не мешая трепетать от гнева.
– Я избавлюсь от своей фамилии. – Джульетта подняла глаза. – Я возьму твою.
Последовало молчание, во время которого Рома смотрел на нее так, будто пытался навеки запечатлеть в памяти ее черты. Затем заговорил снова.
– Джульетта, – выдохнул он. – Нельзя сказать, что мое имя чем-то лучше твоего. На нем столько же крови, как и на твоем. Можно назвать розу как-то иначе, но она все равно останется розой.
Джульетта вздрогнула, услышав донесшийся снаружи крик.
– Значит, мы никогда не изменимся? – спросила она. – Значит, мы так навсегда и останемся розами, с которых капает кровь?
Рома взял ее за руку и поцеловал костяшки ее пальцев.
– Роза останется розой, хоть розой назови ее, хоть нет[44], – прошептал он. – Но мы можем сделать выбор – ведь именно от нас зависит, предъявим мы миру ее красоту или будем колоть его нашими шипами.