Где-то на пятом повторе он не заметил, как начал уплывать.

Младший был уверен, что не уснёт. Но усталость и боль в мышцах сделали свое дело.

В какой-то момент он даже не заметил, как провалился. Просто реальность прервалась, а когда возобновилась… ночь стала более тёмной. Луна скрылась за облаками.

Но, если бы он спал долго, уже начинался бы рассвет.

Море было неподвижным и казалось вязким, как ртуть. Ни ветерка, ни звука. И среди этого безмолвия человек в своем утлом судёнышке застрял, как жалкое насекомое в океане. Таракан на щепке посреди потопа. Берегов не видно.

Ему ничего не снилось. Никаких видений. Но сама реальность походила на сон.

Да, за время скитаний он не раз и не два думал: «А может, я уже умер?».

Тогда… в Поясе. Или ещё возле Прокопы, во время первого подлого нападения ордынцев на колонну. Или возле котлована. Хотя после он видел столько ужасов, что те события перестали быть из ряда вон выходящими… Вдруг это всё – страна Послесмертия или серая зона на границе между мирами? Это бы многое объяснило. И то, почему все люди такие странные и безумные. И почему всё вокруг рушится и рассыпается. Может, человечество заключено сюда отбывать наказание?

И тут до него дошло, что проснулся он не просто так… а оттого, что идеальную тишину нарушил посторонний звук. Который быстро приближался, и стал уже не звуком, а шумом.

Тут Молчун разглядел огни недалеко от себя. По левому борту метрах в двухстах. И увидел ладью Харона, идущую мимо него.

Не сразу до него дошло, что это не бред и не сон.

Корабль. Большой. С трубами. Идёт на всех парах. И звук – звук работы его двигателя или лопастей.

На миг пришла мысль, что судно может принадлежать тем, кто захватил город.

Но нет, у них таких больших кораблей не было. Всё, что Саша видел в коротком северном походе, говорило о куда более низком уровне техники. Вроде бы. Или это их союзники?

К чертям! Если есть хоть какая-то надежда…

Данилов поднял руки, замахал и закричал. Заорал как резаный. Сначала это ещё были слова: «Эй, на корабле! Помогите, стойте!». Но потом они потеряли сходство с человеческой речью. Превратились в нечто нечленораздельное. Остался только жалобный крик: «Эй-эй! А-а-а!».

И как у зверя, был он продиктован только инстинктами, только безотчётным страхом смерти и желанием выжить.

Но вот Младший, на секунду вернув контроль над разумом, заставил себя поступить как человек. Поднял тряпку, которая лежала тут же в лодке, и, привязав её к веслу, вскинул над головой.

Скорее всего, если его не заметят, он – труп.

Махал своим флагом минуты три, продолжая то и дело снова кричать. Но кормовые огни уже слились в одну точку, и всё слабели и слабели.