– Наверное, так и есть.

– Оставьте Далтона себе. «Считайте это прощальным подарком». Вмешиваться не стану.

Атлас склонил голову в знак признательности или благодарности.

– Доброй ночи, мисс Камали.

Париса четко поняла, что так он с ней прощается. На несколько месяцев прежде срока, но тем не менее какой смысл продолжать эту беседу? Они выбрали каждый свою сторону и цели в жизни. Сложили оружие, но снова за него взялись. И Париса считала, что так даже лучше.

Это был не нормальный дом, и чем больше Париса узнавала о его архивах, тем крепче в этом убеждалась. Тут витали призраки, выдавая работу ума высокого порядка, и Атлас был связан с его делами, о которых либо сам не знал, либо просто не говорил. Что бы там архивы ни надеялись получить от Парисы, им этого не достанется, а станут ли они мстить за отказ, Парису пока не волновало.

У выхода из кабинета, в коридоре ее поджидали. Париса уловила присутствие незнакомого разума и замерла. Кто-то легонько взял ее за руку и утянул за собой в тень.

– Его ты не любишь, – прошептал ей на ухо Далтон, касаясь губами щеки. – Но мне, – бормотал он, дыша ей в шею, – все равно, кого ты любишь.

Новизна его личности так знакомо пьянила. Париса прикрыла глаза, и он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, по губам.

– Что ты узнала? – спросил он, его новое сочетание, сборка.

Подлинный он.

– Это неизбежно, – покашляв, сказала Париса. – Тяга к полному раскрытию потенциала. Я здесь не останусь и не осталась бы. – Она припомнила лекцию Далтона о доказательстве судьбы, добытом на примере трупа Вивианы Абсалон, медита, чьей специальностью была жизнь. Жизнь, которая и притянула смерть, ведь они обе – две стороны одной медали. Как взлет и спад. Это вечное вращение колеса… Не то чтобы Париса верила в подобные вещи.

И все же нечто в Далтоне постоянно взывало к ней. Возможно, неспроста именно она вытащила его наружу.

Далтон двумя пальцами приподнял ее лицо за подбородок и посмотрел в глаза. Сейчас это были не безумная анимация, фонтанирующая бурной энергией, и не прежний он, чопорный и надменный. Далтон возвращался в свое обычное, промежуточное состояние.

– Если ты ему не скажешь, я тоже буду молчать, – тихо пообещал он, убирая ей за ухо выбившуюся прядку.

Ха. Подумать только, а ведь Атлас думает, будто Париса одинока. Вот почему нельзя считать ее уязвимой или постоянно пытаться найти в ней некий врожденный изъян. Опасно было предполагать, будто в ней есть трещина лишь потому, что ее однажды сломали. А неверно поняв Парису, ее легко недооценить.

Пряча улыбку, она погладила Далтона по щеке. Еще чуть-чуть, и он станет прежним, тем, кто борется с внутренними демонами, которых не в силах сдержать никакая сотворенная Атласом клетка. Впрочем, маска добродетели на его лице тоже не удержится. Не то чтобы одна его версия – чистое зло, а другая – добро, ведь человек не может вместить в себя черты одного, полностью исключив второе. Но именно этого Далтон и, вероятно, Атлас не понимали: амбиции Далтона неразрывно связаны с его работой, как связаны грусть Парисы и ее цель в жизни, горечь и радость.