– Какое право ты имела вмешиваться? – потребовал он. – Скажи мне!

Она с трудом подняла на него взгляд. Было трудно смотреть ему в глаза и еще труднее отвечать.

– В качестве гурудакшины он взял с меня обещание заботиться о тебе.

Он сжал губы:

– Когда это было?

– Как раз перед тем, как мы покинули гурукулу.

– Значит, он знал. Он знал, что она будет ждать его!

Страдание исказило его лицо.

– Если бы только мы остались в гурукуле, он был бы все еще жив.

Его горе поразило ее.

– Это моя вина, – сказала она с глухой болью в груди. – Мне жаль.

Жаль, что я не смогла его спасти. Жаль, что ты потерял своего отца. Жаль, что я потеряла своего учителя. Жаль, жаль, жаль… Бесполезное слово, которое ничего не могло изменить.

Дождь прекратился, превратившись в легкую морось. Тусклый свет, отбрасываемый взятым из кареты фонарем, падал на его усталое и печальное лицо.

– Мой отец мертв. Теперь ты свободна от любого данного ему обещания.

Он отвернулся.

– Пожалуйста, подожди.

Она не вынесет, если он уйдет вот так, полный злобы и ненависти. И ей нужно было кое-что у него спросить.

– Ты же почувствовал запах дыма? Нандована когда-нибудь загоралась?