Однако ко всеобшему удивлённому онемению, грозный сотник Корней, воевода Погорынский, а для знающих и вовсе Корзень, смиренно положил крестное знамение и зашептал: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…», а со словом «Аминь!» истово ткнулся лбом в пол. После чего разогнулся, перекрестился и продолжил…
«
И отец Меркурий, наскоро напялив епитрахиль, поспешил к Царским Вратам.
* * *
Служил отец Меркурий истово. Что называется, с душой. Как и положено пастырю, предстоял во главе стада Христова и направлял хор молящихся к священному во Христе согласию.
Народ в церкви всё прибывал, и новые голоса присоединялись к сонму просящих Заступника и Утешителя воспомоществовать приходу в мир сей новой жизни во исполнение Завета Его. Хоть и отдался отец Меркурий служению целиком, но краем глаза всё замечал.
Вот, как в боевом строю, стали в ряд десятники во главе с воеводскими боярами, хотя, если внимательно посмотреть, с прорехами строй получился: воеводские бояре и Егор плечом к плечу, а вот Фома с Данилой немного, но наособицу и от остальных десятников, и друг от друга. И ратники, хоть и все вместе, но по десяткам разобрались.
Вот похмельным медведем ревёт вслед за священником «Господи, помилуй» страхолюдный циклоп Бурей, а ему вторит козлетоном лепший друг его – Сучок. Видать, опять от Алёны сбежал приключений себе на задницу поискать. За этой сладкой парочкой нестройной толпой пристроились обозные, но не все – кое-кто жмётся поближе к Фоме и богатеям из ратников, а Бурей смотрит на тех отщепенцев неласково. Хотя на кого он, кроме Сучка, ласково-то смотрит?
Вот по левую сторону Царских Врат волнуется бабье озеро. Кто у них с кем и за кем – один Бог ведает, но молятся усердно. Так оно и понятно – все на месте Корнеевой зазнобы бывали.
«
Оказалось, что голос у отца Моисея мало что не ангельский – бабы, что помоложе, даже коситься томно начали. Или он так от счастья, что в кои веки в настоящей церкви служит, хоть и за диакона?
«