И молодого красавца Абдулова с трубой тоже не завезли, впрочем, его, точнее, её с успехом заменял Бурей, изо всех своих немалых сил дудевший в глиняную свистульку. От такого напора свистулька издавала звуки, что издаёт обыкновенно хряк в процессе превращения в борова[128]. А вот красавцем вне всякого сомнения работал сам воевода, облачённый в распахнутую дорогую шубу на волчьем меху, сдвинутую на затылок шапку, и правящий стоя головными санями – даже деревянная нога не мешала! Словом, выезд удался – санный поезд, сопровождаемый восхищённым визгом ни свет ни заря разбуженных баб и не менее восхищённым матом мужей, уносился в непроглядную темень зимнего утра.

Ну, точнее, готовился унестись. Пьяные-то седоки пьяные, но соображения не гнать по селу хватило. Да и открытие ворот и проезд через них тоже времени требует.

Но вот наконец обоз миновал ворота. Корней встал на головных санях, орлом оглядел празничную кавалькаду и радостно, по-молодому, крикнул:

– Эге-гей, залётные! Н-н-нооо!

Перестарался воевода, ой, перестарался: от его ликующего крика часть лошадей испуганно всхрапнула и присела на круп, часть забилась в оглоблях, а особо смелые попытались взвиться на дыбы. Ни одна с места не двинулась. А особо упорный и непокорный жеребец в воеводских санях, поняв, что вырваться из оглобель не удастся, зло захрапел, выгнул под невозможным углом лебединую шею, бешенно уставился злым лиловым глазом на воеводу и цинично с шумом помочился.

– Ах ты, падла! – сопротивления Корзень никому не прощал.

Неведомо откуда взявшийся кнут со свистом врезался в круп упрямца. Жеребец дико заржал, попытался встать на дыбы, но Корней рванул вожжи и оглушительно по-разбойничьи свистнул. Сани как ужаленные рванули вперёд, что-то мелькнуло в воздухе, а санный поезд рванул с места в галоп.

– Стой, Кондрата потеряли! – медведем заревел Бурей, удобно устраиваясь на священнике – от резкого рывка все в санях, кроме Корнея, повалились друг на друга, а Сучок выпал.

– Да хрен с ним! Подберут! – отмахнулся воевода, щёлкнул кнутом над головой и заорал: – Эге-гей, вольчья сыть!

Кони, как только этого и ждали, наддали, подняв вокруг себя облака снежной пыли. А Сучка за шиворот подхватил и втащил в сани ехавший замыкающим Егор сотоварищи. Плотницкий старшина заявил о своём спасении задорным матом, а Бурей, убедившись, что с другом всё в порядке, засунул в рот четыре толстых корявых пальца и засвистел не хуже, чем в свистульку.

– Φύγε με τριχωτό! Γαμώτο![129] – полузадушенно захрипел мало что не раздавленный отец Меркурий. – Άντε ρε μαλάκα, κουνήσου!![130]