– Ну тебе-то по-гречески, ясно, сподручнее, – хмыкнул Корней. – А по-нашему своего царя славить сможешь?

– Легко! – опять усмехнулся отставной хилиарх. – Благочестивейший Царь всех ромеев, Великий Царь царей, Самодержец, Август, Государь и Господин Царства Великого Рима, Защитник и Внешний Епископ Святой Апостольской Кафолической Церкви, Защитник Веры, Повелитель Востока и Запада!

– Ух! – сказал кто-то.

– Ловко! – хмыкнул Бурей. – Но я словечко знаю, что тебе нипочём не сказать!

– Вот! – согласился священник. – А ты одно слово не можешь! Чего я не смогу? – священник повернулся к Бурею.

– Гы, скажи «защищающийся», – от лыбящейся хари обозного старшины проняло даже не слишком впечатлительного отставного хилиарха.

– За-щи-ща-ю-щий-ся! – с трудом заставляя повиноваться непокорный язык, всё же произнёс священник.

– Етит! – разочарованно выдохнул Бурей, махнув лапищей. – Кондрат, а ты говорил!

– Говорил! – не стал отпираться Сучок. – А об заклад, что не произнесёт!

– Чего я там не произнесу! Давай! – пиво, мёд, брага и ещё чёрт знает что повлияли и на отца Меркурия. – Что в заклад ставишь?

– А епитимью нашу, – осклабился Сучок. – Или мы вдвое, или ты нас от позора избавишь!

– Принимаю! – рявкнул отставной хилиарх, протягивая руку.

Закисший от смеха Егор разбил рукопожатие.

– Давай! – взревел Сучок. – За мной повторяй, только скоро – соколом: «Ехал грека через реку. Видит грека – в реке рак. Сунул грека руку в реку. Рак за руку грека цап!

Боярин Фёдор, до того хранивший молчание, вдруг зашёлся смехом и выдал по-гречески, обращаясь к отцу Меркурию:

– Что, светлейший, попался?

«Хм, что логофет Фёдор владеет высоким койне как бы не диво, но вот титулование мне не нравится. Что он успел узнать в Турове?»

И тут, с небольшим опозданием, хором грохнули Никифор и Осьма:

– Ξεκινήστε, στο όνομα του Κυρίου![124] – выдавил Никифор, утирая слёзы.