Зрители хлопали глазами, слушая непонятные фразы, но пока молчали, а старый, седой, сгорбленный полусотник Филимон смотрел на происходящее непотребство скорбным взглядом и подпирал щёку кулаком.
«
– Ехал-грека-через-реку, – начал священник довольно бодро, но потом проклятый язык, вкупе с хмельным подвели отставного хилиарха, – видит-река-грека-в-реке срак!
Зрители взвыли и повалились с лавок. Воевода обнял сына и просто-таки плакал.
– Уй, не могу – в реке срак, – веселился Сучок.
– Гыы! – поддержал друга Бурей.
– Ыыыы! – забился в истерике десятник Егор, а потом добавил и вовсе нечто невразумительное. – Þýðendurnir eru fokking! Spekingar![125]
– Faðir Óðinn![126] – потрясённо вымолвил Лука Говорун.
«
– Молчать! – взревел, как когда-то перед строем, отставной хилиарх. – Гамо́то Христо́су! Малака! То га́мо тис пута́нас! Мать вашу! – Священник ненадолго задумался, припоминая. – В рот вам дышло, любомудры! А ну, кто произнесёт имя во Христе вашей будущей боярыни? Ты, эпарх Кирилл!
– Ас-клез-ди-ота! – язык уже совсем не слушался обалдевшего от такого напора воеводу.
– Понятно! – рявкнул отец Меркурий и ткнул наугад пальцем. – Ты!
– Не выговорить мне, отче, – повинно повесил голову десятник Игнат.
– Ты сиди! – остановил священник дёрнувшегося было боярина Фёдора. – Знаю, что знаешь! Почему друга не научил?
Общество пристыженно замолчало. Отец Меркурий обвёл всех взором победителя.
– Ас-кле-пи-до-та! – отчеканил он. – Повторить!
– Ас-кле-пи… – начал, покорно вздохнув, Корней, а остальные нестройно подхватили.
Раза с пятого начало получаться приемлемо.