А этого пифагорейца, если поймаю – удавлю! Нет, не удавлю – ценен слишком, но выпорю, чтобы детей не уродовал! И держать буду на коротком поводке».

Отец Меркурий ещё раз тяжело вздохнул и двинулся меж столов – посмотреть, чего там ученики накарябали.

* * *

Как-то вечером, накануне Рождества, в ворота усадьбы священника кто-то тихо, даже деликатно поскрёбся. Ульяния, прижившаяся при матушке Домне и даже начавшая потихоньку оттаивать, выскочила открывать и остолбенела: за воротами обнаружились Сучок и Бурей. Трезвые. Серьёзные. Озабоченные чем-то. Но девка, увидев своего прежнего хозяина, всё равно обомлела и голоса лишилась.

Священник вышел из избы посмотреть, чего это девка так запропастилась, и остолбенел сам: Бурей ласково, именно ласково, выговаривал Ульке:

– Ну чего ты встала, дурёха? Не съедим же тебя. Дело к хозяину твоему есть. Ты уважь, девонька, отца Меркурия позови, – вторил ему Сучок.

Отставной хилиарх с шумом втянул воздух. Хмельного духа в нём не обнаружилось. Перегара тоже.

«Точно, трезвые! И не с бодуна! Знать, последние времена настают, Макарий!»

– Здравы будьте, люди православные! – возгласил священник, ещё не веря до конца в невероятное.

– Здравствуй, отец иеромонах, – старательно выговорила сладкая парочка и, невиданное дело, сдёрнула с голов шапки.

«Действительно, трезвые – пьяные ни за что не выговорили бы! И шапки долой – что ж их припекло-то так?»

Ульяния вздрогнула, очнулась, испуганно пискнула и вперилась умоляющим взглядом в отца Меркурия.

– Поди в избу, дочь моя, застудишься.

Девчонку просто унесло.

– За каким делом пожаловали, почтенные? – с улыбкой осведомился отставной хилиарх. – Пожалуйте в моё скромное жилище, ибо не пристало на пороге.

Бурей густо крякнул, а Сучок – невиданное дело – слегка покраснел, но оба, не забыв с достоинством поклониться, проследовали в избу.

Оказавшись в священнической горнице, гости истово перекрестились на икону, вежливо отказались от угощения и утвердились за столом напротив священника.