– Вот и я думаю – чего? И чего это дочки доктора его по имени-отчеству величают? Мне раненые все доносят. И тоже бегают к избачу по два раза на день, будто за книжками. Но и неграмотному ясно, что книжку так быстро не прочитать, – буравил меня Большак белесыми зенками навыкате.

Мы так и стояли, вдвоем держась за кобуру, а вокруг пели и плясали.

– Ладно. Пойдем, – сказал Большак и вырвал маузер из моих рук. – Казнишь арестованного, может, и поверю тебе.

– Кто арестованный? – спросил я.

– Я же говорю, контра, – сказал Большак. – Ходил по деревне и баламутил крестьян, рассказывал байки про царя – что царь живой, что он тут, у нас …

– Царь?

– Ага … Говорил – царь Николашка в деревне должен быть, покажите мне его … Монархист проклятый!

И тут я увидел грузную фигуру в длинном кафтане. Это был Кошкин – болтался возле Маши и Пожарова, изображая пьяного. Среди разудалого гульбища никто не обращал на него внимания.

– Дайте маузер! Дайте!

Большак проследил за моим взглядом:

– Мать твою! Это он! Он же под охраной!

Кошкин нас заметил и уходил в темноту.

– Стой! – крикнул Большак.

Я вырвал кобуру из его рук и выхватил маузер.

Кошкин на глазах растворялся во мраке, удаляясь от костров. Я прицелился, задержал дыхание и выстрелил, когда широкая спина уже почти не различалась в ночи. Кошкин сделал еще два шага и исчез. Крики, выстрелы, вопль Большака:

– Не стрелять!

Кошкин лежал лицом вниз с двумя дырками в спине.

– Ну ты стрелок, – сказал Большак уважительно.

Коммунары сходились к телу, пошатываясь. Я перевернул Кошкина на спину, смотрел в лицо. Нагнулся, вгляделся. Он был мертв. Пощупал пульс на его потной шее – точно мертв.

– Прикажите закопать его поглубже, а лучше – сжечь, – сказал я Большаку.