Он был сильно пьян.

– Сами сказали – это для меня.

– Для тебя, если сделаешь дело – пристрелишь одну контру.

Я ожидал чего-то в этом роде – что белобрысый упырь рано или поздно устроит мне проверку на крови.

– Нет.

– Что ты сказал?

– Нет.

Белобрысый уставился водянистыми глазками.

– Я не состою в ЧК, я стенгазету выпускаю, – сказал я.

– Стенгазету выпускаешь? А если я тебе кишки выпущу?

Я молчал.

– Говоришь, партизанил? На Ангаре? Врешь, сука. Контра ты, я чувствую. И эта хрень у тебя на спине ничего не значит.

– Да? А вы попробуйте, сделайте себе такую.

– Если бы у меня было задание к белякам втереться, да я бы на себе и не такое изобразил. Так что дело-то простое: если ты свой, партизан, подпольщик, убей врага, исполни приговор революции. Или я тебя самого исполню.

Он вполне мог пристрелить меня. Назавтра, протрезвев, Шагаев поругал бы его, постыдил, тем бы дело и кончилось. Я мог бы придушить Большака прямо тут голыми руками, но тем самым поставил бы под удар всех наших.

– Кто тебе этот избач?

– Никто.

– А чего ты за ним бегаешь, как за родным? По ночам в читальню ходишь …

Я похолодел. Заходил к Государю два раза со всеми предосторожностями, и все равно кто-то углядел.

– Чего мне за ним бегать?