Доктор Джонс фыркнула:

— Вот уж — глупое оправдание необоснованной жестокости, и демонстрация своих звериных инстинктов!

— Нет, доктор. Это — демонстрация того, что мои приказы нужно исполнять. Беспрекословно. И того, что оскорблений, что в свой, что в адрес близких мне людей — я не потерплю! Мне объяснить ещё раз, или со второго раза, наконец, вы поймёте?

— Понять-то я поняла… — доктор Джонс осуждающе зыркнула на него, оторвав взгляд от расположившейся под немыслимым углом, явно сломанной со смещением, руки лежавшей сейчас перед ней на операционном столе рядовой Либкнехт, — Но вы всё равно — жестокая и мерзкая скотина! И я не вижу в том, что вы сказали, оправдания гнусным садистским замашкам и хвастливым стремлением показать свою «крутизну»!

— Доктор. В контексте того, что вы сильно расстроены, — Андрей подчеркнул тоном последние слова, — я не обижен на ваши высказывания. Однако напоминаю: я сейчас в этом заведении — главный. Начальник. И Альфа-самец. И если вы когда-нибудь вдруг чего-то от меня захотите — вам придётся вначале извиняться! А уж потом — просить…

— Вот уж — не дождётесь! А для ублажения своей похоти у вас и так достаточно на всё готовых су…

— Тихо! — Андрей поспешил прервать поток вероятных оскорблений, и быстро отделившись от косяка, подошёл к доктору сзади. Положил руки ей на плечи, — Напоминаю: ваши пациентки пострадали именно за свой невоздержанный язык! А если я сломаю вам, например, ногу, или руку — вряд ли это поможет вам в вашей работе. По их ремонту. Берите пример со своей ассистентки: она-то точно не рискует нарваться на вразумляющие репрессии! Так что держите себя в руках. Вы же — профи! И — за работой! Эмоциям будете предаваться после того, как мы с командой уведём отсюда арестованных.

Некоторое время в операционной было тихо — женщины Андрея даже подались вперёд. Чтоб посмотреть, задушит ли он разговорчивую докторшу. А сама Джонс замерла, словно оценивая серьёзность угрозы.

Но затем, как понял Андрей, её женский, а, следовательно, хитрущий и коварный мозг, сказал ей, что сейчас не лучшее время ругаться, или «бороться за права слабого пола»: этот садист и маньяк и правда — может и сломать ей что-нибудь. Или просто — свернуть шею. Ведь он при вторжении в её вотчину сразу заявил, что ему наплевать, починит ли она его жертв, или нет. Ему, дескать, просто не хочется, чтоб в своей камере они мучились. Или у них произошли осложнения, из-за которых они лишатся конечностей…

Так что как отомстить злобному «альфа-самцу» она может придумать и потом.

Пока же женщина, дёрнув плечами, сказала:

— Хорошо. Я поняла. Руки уберите.

Андрей руки убрал, насладившись в полной мере приятным ощущением от мурашков, бегущих по тёплой коже там, под халатиком. Вернулся к косяку. Встал в ту же позу.

Доктор всё равно какое-то время не могла продолжить, и смотрела ничего не выражающим взглядом в стену перед собой. Но потом всё же взяла себя в руки. И решила подойти к проблеме с несколько другой позиции:

— Ждать придётся долго. Потому что работы вы мне создали много! Одних переломов — восемь! Шесть рук, две ноги! А, ещё забыла про рёбра — таких наберётся побольше десятка! И им сейчас, даже после того, как я вколола анальгетики — очень больно! И всё равно: физическая расправа, если хотите знать — это не метод… э-э… увещевания оппонентов! И воспитания. Вам должно быть стыдно, лейтенант Андрей. Вы — заведомо и сильней, и прошли обучение. А тут — слабые женщины, которых вы, как джентльмен, должны всячески защищать! Уважать. Холить и лелеять.

— Доктор. (Надо же, какое слово вы вспомнили! Интересно, как оно соотносится с вашей официальной школьной программой…) Давайте сразу расставим все точки над «и». Холить, лелеять, защищать, и, как вы выразились — уважать и ублажать, — он хмыкнул, — я намерен только членов моей Семьи. Это я тоже вам уже сказал. А членом моей Семьи может стать только тот, кто добровольно согласится беспрекословно подчиняться моим приказам, засунув туда, где солнце не светило, свою гордость, амбиции, и спесь. А ещё — заниматься со мной любовью!

— То есть вы — реально наглый и много о себе воображающий… Самец?!

— Примерно так. — Андрей решил, что в данном контексте слово «самец» — вовсе не оскорбление, — Да, я — как лев в прайде. Нужен для защиты стаи львиц и их детёнышей, и добычи пищи. Ну, и обеспечения нормальных условий жизни для них.

Доктор смотрела на него поверх маски на этот раз куда дольше. А вот помогавшая ей молчаливая медсестра — Дженифер, насколько расслышал Андрей, — почему-то за всё это время глаз на него не подняла. И вообще — выглядела очень напряжённой и скованной. Даже уронила на пол ножницы. Андрей вслух ничего не сказал, но на ус себе намотал.

— Вы — настоящий мужчина. Именно такими они у нас в учебниках и описаны.

Злобный. Самовлюблённый. Опасный. Не сомневающийся в своём праве командовать. Неудивительно, что вас уничтожили. И в наших законах чёрным по белому прописано, что ни один из зародившихся эмбрионов мальчиков не может быть оставлен в живых!

— Да, я в курсе. Не хотелось бы вас отвлекать бессмысленной дискуссией на абстрактно-философские темы, но — что вы по факту имеете в результате отсутствия мужчин? Какие преимущества и бонусы получил ваш чёртов «Социум»?

— Как — что? Как — какие? — руки доктора действительно, словно сами по себе, продолжили делать своё дело, вправляя, закрепляя, бинтуя и накладывая гипс, — Стабильное, справедливо устроенное, и всем обеспеченное Общество! Без войн и социальных катаклизмов!

— Обеспеченное, говорите? Это вы объясните тем, кто работает по третьему классу. Их дневной паёк составляют двести пятьдесят грамм хлеба и тарелочка супа. С парниковыми овощами. Плюс компот. И — жалкие тряпки или серые от частых стирок старые комбезы вместо достойной одежды. И таких из вашего миллиарда — восемьсот миллионов!

— А это — именно то, чего они достойны! — доктор снова начала заводиться, — Наше общество организовано чётко: каждый получает то, на сколько наработал! А если он ничего другого не умеет, кроме выполнения неквалифицированной и чёрной работы, типа — мыть тарелки, — значит, ничего больше и не заслуживает! И не получит!

— Вот-вот. И я — об этом. В моё время мужчины-инженеры старались сделать так, чтоб все черновые и грязные, тяжёлые и примитивные работы выполняли роботы и автоматы. А люди были от этой работы освобождены. А где у вас — роботы? Вот именно: сдохли. И автоматы работают — через один. А те, что поломаны, или устарели — не чинятся и не заменяются. А разбираются на запчасти. А почему?

Ваш Совет — принципиально против того, чтоб избавить людей от тяжёлой или грязной работы? Или как он там это объясняет?

— Нет. Он — не против того, чтоб избавить людей от тяжёлой и грязной работы. — на него взглянули, уже просто нахмурив брови, — Совет у нас вполне гуманный. И делает как раз всё — для блага людей. Ну а насчёт роботов и автоматов — я не знаю. Я же — не специалист! Спросите вон: у Элизабет! Это она у нас — техник!

— А я уже спросил.

— И — что?

— А то. Что мой вывод вас вряд ли обрадует. Вашим инженерам и техникам не хватает банальной инженерной смекалки. И квалификации. Про ремонт старых роботов не говорю. А про создание новых моделей или хотя бы — модификаций старых — сами знаете. Нет их. То есть — вы не разработали за эти пятьсот лет ни одного нового прибора или механизма! А просто слепо копируете, воссоздавая старые! То наследие, что осталось чуть ли не с моих времён! И именно поэтому, кстати, мне было так легко освоиться тут у вас — со всем так называемым техническим наследием. А я-то испугался было: ну как же — пятьсот лет развития техники и науки! «Не постичь!» Хе-хе… Чёрта с два вы их развили!

Вот я и делаю вывод, что вы, женщины, — просто не способны создать ничего нового. В техническом и научном плане. И если — а рано или поздно это неизбежно произойдёт! — сдохнут ваши холодильники и системы гомеостаза, где хранятся эмбрионы и сперма, и автоклавы, где вы доращиваете потомство, ваша цивилизация попросту… Исчезнет!

— Что за чушь! Ни разу ещё, за всё время их существования, этого не происходило, и вдруг — раз! — и вот так они прямо и испортятся!

— А почему — нет? Вы что — просто верите в то, что они будут работать вечно, как, скажем, вечен Господь Бог? Вот уж создали себе фетиш! Ну, или Идола. Бред.

Автоклавы, криокамеры и холодильники — устройства электронно-механические. То есть — там есть и платы с электроникой, и механические детали. Движущиеся и трущиеся друг о друга. А кремниевые подложки плат — не вечны. И подвержены старению. И коррозии. Вот скажите мне, доктор — есть у вас заводы или лаборатории, где могли бы такие платы, и их начинку — воссоздать? Не говорю уж о — построить новые? Микросхемы, транзисторы, реле, конденсаторы, и прочее в этом же духе? А-а, пардон: я понял. Вы и названий таких не слыхали! Но вы же — доктор? Вы чините людей, а техники — технику. Но всё-таки — как? Только — правду. Ваше мнение. Смогут они? В-смысле — ваши учёные и техники?

— Ну… — Доктор нахмурилась, снова уставившись в стену, но взяла себя в руки, и снова занялась рукой лежавшей перед ней рядовой, — Мне кажется, всё же — нет.