— Чушь. Могу поспорить на свою эрекцию, что побью любого. Я, между прочим, обладатель третьего дана по каратэ. И боевое самбо освоил. И в своей весовой категории бил любого — даже участвовал в подпольных боях без правил. Хотелось мне ощущения — разнообразить… Но там нет никакой сексуальной подоплёки: только мордобой!

Скучно!

Да и не поверю я никогда, что ты хочешь, чтоб меня, дарителя тебе «неземного блаженства», и незабываемых ощущений, побили, и сделали инвалидом!

— Сволочь!!! Это — моё самое заветное желание!!!

Ага — два раза я поверил. Что она больше не хочет нашего, ставшего традиционным, наслаждения! И переживает за абсолютно незнакомую женщину! Не-ет, ласточка моя сердобольная: на самом деле ты счастлива, что всё это я проделываю сейчас не с тобой! И просто играешь — чтоб я не переключил внимание, вот именно, снова — на тебя!..

Визг и продолжающиеся крики обеих женщин на мои действия никак не повлияли.

Плоскогубцами оттянув выкручиваемый сосок как можно выше, я закрепил на груди, у её, так сказать, основания, большую струбцину. Грудь большая, так что — уж точно не соскользнёт. Отпускаю сосок, и начинаю сжимать, вращая винт, губки моих мощных портативных тискочков — кстати, немаленьких: размах губок — с мою ладонь!

Ого, как эта с-сучка начала извиваться! И визжать — словно я свинью режу! Может, у неё грудь — отличается особо повышенной чувствительностью? А и хорошо!

Потому что есть у меня и вторая струбцина — под пару!

Когда закончил и с другим посиневшим соском, наложил и её.

Вот теперь она пытается биться головой о подложку. Похоже, сил терпеть боль больше нет — вот и хочет раскроить себе череп. Ага, два раза! У меня не забалуешь: головка за волосы притянута к ложу крепко! Не сдвинешь! А ложе — оббито мягкой кожей…

Судя по расширившимся во всю радужку зрачкам, ей и правда — очень больно.

Отлично. Потому что снова я возбудился. Говорю Надечке:

— Ты уж прости, сердце моё. Но сейчас я снова изменю тебе. — и показываю рожки на своей голове, — С этой визгливой сисястой коровой. И пусть у неё куночка не столь плотно облегает моего жеребца, но зато сиськи большие! И очень чувствительные! Вон, как она в визге заходится!

Надюша моя начинает снова трясти своей цепью, рыдать от бессилья, и поливать меня отборным матом. А ничего — пусть её. Я от её ругани и плача только ещё сильней возбуждаюсь. Да и то, что она как бы является единственной зрительницей на моих «спектаклях» — придаёт этакой пикантности ситуации! И, рано или поздно, я, после того, как прикончу очередную жертву, займусь вплотную и Надечкой.

А то стала она в последнее время тоже поднадоедать мне. Уж больно однообразный у неё лексикон. И куночка её — уже меня не так… Да, не так!

Всё хорошо, пока не утратило элемента новизны!

Вот! Именно для этого я и казню уже двенадцатую жертву!

Ну а пока подхожу я снова к промежности распятой женщины. Проверяю, как там её растянутые противовесами ножки. И бёдра.

Трепещут. Это хорошо.

Потому что снова подношу я к ним поближе свою жаровню с гвоздочками.

И начинаю их, раскалённых до красна, вставлять в мягкую и особо чувствительную внутреннюю поверхность этих самых бёдер. А гвоздочки на этот раз — не какие-нибудь восьмидесятки. А — двухсотки! Мощные — миллиметров пять. И в тонких местах, у коленочек, прожигают её ножки — насквозь!

Запах горелого мяса вблизи — поистине вызывает у меня бурю эмоций! И неприятен, и возбуждает — ещё «круче», чем струбцины, сжимающие посиневшие большие груди! Ах, это непередаваемое ощущение — властвовать над самым совершенным творением, что создала Природа — как раз для возбуждения нас, бедных мужчин! Ну, всё верно: инстинкт размножения…

Но вот все пятьдесят гвоздочков и воткнуты в её плоть — по самые шляпки!

Теперь подтягиваю ещё немного винты струбцин — но — немного! Мне главное — чтоб эта дурочка не отключилась, как после первого раза. А то трахать бесчувственное бревно — мне совсем не улыбается! А так — визжит, задыхается, но — в сознании!

Эффект есть: воспряло моё естество.

Вставляю его, куда положено. Начинаю неторопливо — темп повысить нужно будет к концу. А пока — прочувствую, как говорится, всю «глубину» и податливость её горячей, словно кипяток, трепещущей, и конвульсивно сокращающейся, кошечки.

Когда бёдрами случайно задеваю шляпки вонзённых в бёдра гвоздей, эта дама начинает извиваться, стонать, и визжать ещё сильней. Отлично.

Вот так, под визги распятой, и проклятья, рыдания и стенания прикованной, я и начинаю свой второй сеанс.

Извращённого секса.

Да и кто мне помешает?!

Я же — Бог!..

Ну, раз могу вот так, легко и просто, распоряжаться судьбами, страданиями — моральными и физическими! — других людей!

Сам при этом наслаждаясь!

Да ещё как!..»

Андрей вдруг остановился, не дойдя до нижнего пролёта лестницы. Матюкнулся.

— Что — не так? — Магда, шедшая теперь вне пределов досягаемости рта доктора Джонс, тоже остановилась.

— Да вот же, понимаешь, вот эта девушка у нас — не так! — он, словно его собеседница не знала, о ком речь, похлопал докторшу, так и лежавшую у него на плече, по ягодице. Доктор дёрнулась, но сдержала стон — похлопывания пришлись по синяку.

— А что с ней?

— Да борзая она больно. И сердитая. И непреклонная. Отнесёшь такую бомбу замедленного действия к остальным, покорным и растерянным, овцам, которыми сейчас, после того, как умнейшие, — он показал кивком на Марту, — перешли на сторону сильнейшего, никто, как я понял, не руководит. И не направляет их мысли в нужную сторону.

Так она поведёт там, среди них, свою пропаганду. И может настроить их на ненужный нам лад. Например — бунтовать, не слушаться меня или вас, игнорировать приказы, согласиться сотрудничать с нами для виду, а затем — вредить… И всё такое.

— Ну и что ты предлагаешь? Придушить её на месте? Только скажи — я с удовольствием! — по тону Магды Андрей понял, что сказанное — правда.

Влезла докторша, буквально прошипевшая:

— А ничего, что я здесь лежу?! Слушаю? Не боитесь, что передам в том числе и этот разговор «остальным овцам»?!

Андрей, словно и не слыша реплики, ответил Магде:

— Думаю, придушить её мы всегда успеем. Можем даже организовать мне приятный досуг. Ты будешь душить, а я в это время — трахать её! Но вот в чём проблема: она — реально высококвалифицированный врач. Я же видел, как она справлялась со сложными переломами — теми, что со смещением. Она очень хваткая и сильная. И не боится ни крови, ни стонов. И руки у неё не дрожат. А вот про сестру Дженифер этого не скажешь. Значит, если мы эту — ликвидируем, на достойную медицинскую помощь можно не рассчитывать. А у нас намечается много беременных. А как беременность будет проходить — нам неизвестно. Давненько же в Андропризоне никто — а вернее — никогда! — не рожал так, как положено: всё больше автоклавы да барокамеры. А давай-ка, знаешь, что сделаем?

— Что?

— Отнесём её в мои апартаменты, да запихнём к этим. «Починенным». Заодно она за ними и присмотрит — если что у них пойдёт не так.

— Хороший план. Рационалистичный. Тем более, что уж этих-то против тебя «настраивать» точно — не надо! Сами «настроены» — дальше некуда!

— Ага. Я старался. Делал работу по «вразумлению» добросовестно. Ну, двинули. — Андрей стал теперь подниматься по лестничному пролёту, вздыхая, — А хорошо, что она не тяжёлая. Килограмм пятьдесят. И задница у неё ничего себе — вполне упругая!

Доктор фыркнула, но снова вступать в дискуссию не пожелала. Зато Магда с подозрением посмотрела на их мужа:

— Ты это на что намекаешь?! Что возбудился?!

— Нет. Я не намекаю, а прямо говорю. Ты — первая.

Магда отреагировала с иронией:

— Жду — не дождусь!

— Ага. Только с делами покончим — а уж потом десерт!

Больше по дороге никто ничего не сказал.

Впрочем, Андрей донёс непокорную даму до своей бывшей камеры быстро — до неё было всего-то два пролёта, и сто шагов по коридору.

У входной двери в место заключения гарнизона они с Магдой застали картину вопиющего падения дисциплины. Анна и Жаклин мирно спали, Жаклин — растянувшись у двери прямо на полу, Анна — прислонясь к стене. А Жаклин даже подхрапывала. Магда открыла было рот, чтоб гаркнуть на нарушительниц, но Андрей остановил её жестом:

— Не нужно. К счастью, никто на них не нападал. Послушались меня все ваши штатские специалистки и персонал. И спустились в подвал. Иначе они бы тут так не лежали. Ну, а то, что они устали, как собаки — сомнений не вызывает. Я и сам притомился. Слегка. Ну а пока я держу нашу любимую докторшу, открывай-ка замки.

Магда буркнула:

— Мог бы и не держать. Кинул бы вон: на пол, и пусть бы себе лежала! Наши же — лежат?! И — ничего?

Андрей снова промолчал.

Когда засовы загремели, Анна проснулась:

— Ой! Андрей! Прости… мы, кажется… — она поморгала на напарницу по «караулу», и поправилась, — Точно. Заснули! Даже не знаю, как это…

— Я знаю, «как это»! — Андрей подбавил в тон стали, — Устали вы. А здесь тепло. Не то, что у нас, на нацистской Базе. Вот и разморило. А вот нас с Магдой почему-то — нет! Может, потому, что мы старались, стиснув зубы, и собрав волю в железный кулак, поработать на благо Семьи?! А не потакать своим желаниям прилечь и расслабиться.

— Андрей! Мы ведь!..

— Понимаю, я уже сказал, — он поднял ладонь, — Но всё равно. Будете наказаны.