Он повторял старинные, памятные с уроков «закона Огненного» слова древнего проклятия так, будто не древние пророки, а он сам сейчас создаёт их.

Промёрзшие ветки и стебельки горели медленно, и он успел всё сказать. Кого он проклинал? Мажордома с Милком, Ардинайлов, пятёрку парней? Или с ними заодно и создавших смертный конвейер, рабство, Амрокс, фирму «Три кольца»? Всех ургоров, наконец?

Когда от его костерков осталась только чёрная пыль, он смахнул её на пол и пошёл к выходу. От двери обернулся и поклонился лежавшим на столах.

— Пусть вам в Ирий-саду тепло и светло будет, — сказал он по-склавински и закончил по-ургорски. — Простите меня. Я себя не прощаю.

Щёлкнув выключателем, он погасил белый холодный свет и вышел. Залитый лунным светом парк, отчуждённый круглый диск луны, хрустящая от инея дорожка. И холод. Холод снаружи и холод внутри. Да, он не может тронуть убийц Снежки, и потому, что этим подставит всех остальных, и потому, что не воскресит Снежку, и потому, что сам должен выжить. Должен. Он на задании, он в разведке. Он должен вернуться с добытой информацией и доложить. А всё остальное побоку. Нет, на потом. Приплюсуем к счёту, а сводить его будем у Огня. «Матери набольшие, матери-владычицы, нет мне прощения, я знаю, примите убитых в Ирий-саду, мне туда ходу нет по делам моим, Огонь Великий, дай мне силы, ты Справедливый, пойми меня…»

На рабской половине тот же холодный пронзительный свет. Он спустился в казарму и вошёл в спальню. Все спали. Или делали вид, что спали. Гаор быстро разделся и пошёл в душ. Ему завтра с утра на выезд. А Милок и Мажордом… а вот эти от него не уйдут, здесь он найдёт способ. А те пятеро… аггел, конец тренировкам, жаль, но ему теперь с ними в спарринге не работать, поубивает он их к аггелам копчёным. А они свободные, их ему трогать нельзя. Дегфедой вся казарма ответит.

Он тщательно, но без удовольствия вымылся и уже вытирался, когда в раздевалку вошел Милок. Одетый по-рабочему, но уже в шлёпках, с полотенцем и расхожей одеждой в руках.

— Чего не спишь? — весело спросил он Гаора. — Скучно одному?

И захохотал, очень довольный своим остроумием.

Гаор ещё раз протёр сухим углом полотенца шею и опустил ошейник. «Вот дурак, — даже без особой злобы спокойно подумал он о Милке, — сам на рожон лезет». А Милок, будто в самом деле ничего не замечая, разделся, небрежно швырнув в ящик для грязного рабочую шёлковую форму, и уже с мылом и мочалкой в руках спросил: