— Ага, — подхватили остальные. — Зря стараешься, Младший.

— Слабак он всё равно слабак.

— Слабаков в «печку»!

— Давай, клади его, чистенького.

— Точно, ему работать пора.

— А сработал он классно!

— Как он её по-дикарски! Враз заломал!

— Да он дикарь, по-другому и не умеет.

— И ни хрена он не работал! Это Старший так с «пойлом» угадал.

— И Новенький с Младшим уложили как надо.

Гаор молча, чувствуя, что вместо слов у него опять только звериный рёв получится, выбрался из обмывавшейся толпы и побрёл к нарам. Лечь и чтоб ничего уже больше не было. Но ему дали сесть, но не лечь.

— Поешь, — Старший ткнул ему в руки кружку с горячей хлебной кашей и стал распоряжаться.

У кого-то он отнимал паёк в наказание за плохую работу, кого-то ругал за перебор с «пойлом», что глушит его без перерывов и не разбавляя.

— Да не сработаю я без него, — оправдывался тот. — Ну, Старший, дай пожрать. Что, не хватило кому «пойла»? Лохмачу ты вон какой густоты влил.

— Лохмач в первый раз работал, а у тебя скоро срок выйдет, а ты всё как первачок.

— Срок выйдет, в «печку» положат и не посмотрят, как ты работал, с «пойлом» или в своё удовольствие.

Гаор медленно, маленькими глотками, с трудом проталкивая в горло густую жижу, пил хлебную кашу.

— Твёрдого тебе нельзя, — объяснил ему Младший, сидя рядом и с аппетитом хлебая что-то из миски. — Понимаешь, пока у тебя задница в такой работе, твёрдого не дают. Вот когда заживёт, будешь легко впускать, тогда да. А пока нельзя.

Гаор молча и равнодушно слушал, заставляя себя глотать противно-безвкусную жижу. Тяжёлый запах «пойла», свежей крови и собственной спермы, казалось, стоял вокруг него облаком, забивая всё остальные.

— Поел? Давай сюда и ложись.