— Сожалею, — прожурчал голос дознавателя, — но она уже не будет ничьей невестой. Теперь ваша очередь.

И эта, страшная, памятная по пыточной «кобыле» фраза рванула Гаора к столу. Младший и вскочивший на ноги Новенький повисли на нём. Похоже, даже оба тихушника растерялись. И тут студент, с ужасом глядя на голого, перепачканного в крови лохматого раба, тоненько закричал:

— Нет, только не это! Я!.. Я всё скажу! Не надо! Я знаю их! Книги мне дал…! Они собираются… Они хотят!.. Это они! Меня втянули!..

Что?! Заткнуть рот, заставить замолчать поганца! Сломался, слабак, гадёныш! Да за это…

Хрипя и нечленораздельно рыча, Гаор рвался к столу уже не к тихушнику, а к студенту, заткнуть его, заставить замолчать, а из того сыпались имена и адреса. Старший ногой отпихнул то ли потерявшую сознание, то ли уже умершую девчонку, помогая Новенькому и Младшему держать Гаора и зорко следя за сигналами дознавателя. Как только студент замолкал, тот кивал, и Гаору давали сделать ещё один шаг. Снова раздавался визгливый на грани ультразвука крик, и Гаора оттаскивали назад, но тоже только на один шаг.

Звуки и краски всё ярче, всё сильнее, громкие краски и яркие звуки, стены то сжимаются вокруг него сторрамовским «ящиком», то распахиваются равниной Малого Поля, чужие слова бьют по голове и телу камнепадом Чёрного Ущелья, пол то проваливается воронкой, то встаёт перед лицом снарядным разрывом, колышется алзонской гатью…

Как и когда его вытащили из кабинета в коридор, а оттуда в «предварилку» и там уложили на пол, сковав ему руки уже снова спереди, Гаор так и не узнал. Да и не пытался узнать. Просто он вдруг очнулся, дрожа от холода, весь покрытый липким противным потом. Он лежал на спине, и закинутые за голову скованные руки кто-то аккуратно, но плотно придерживал.

— Очнулся? — наклонился над ним Младший. — Ты полежи, так после «пойла» часто бывает, сейчас согреешься.

Но Гаору было уже всё равно, он уже всё вспомнил и понял. Он — нелюдь, отныне и до конца его дней, он — палач, подстилка, насильник — самое презираемое и ненавидимое существо в обоих мирах. И нет ему ни прощения, ни искупления. Всё, кончено, финиш, а «печка» завтра или послезавтра… это тело болит, хочет есть, пить, просит снять наручники, но это не он, его нет, его добили там, вместе с убитой им девчонкой, последним выдохом звавшей мать, и расколовшимся, выдавшим друзей студентом. Да, того, наверное, не убьют, сделают осведомителем, но это тоже смерть, И девчонка… если выживет, то ей, изнасилованной рабом-аборигеном, одна дорога — в дешёвые проститутки. Тоже смерть. И тоже он убийца. А что его… накачали «пойлом» и положили на неё, так Огню всё равно, ты виноват, ты и отвечай.