Младший забрал у него опустевшую кружку и встал, ушёл куда-то. Болезненная яркость и чёткость предметов и красок уже прошла, глаза опять слезились, всё было туманным и смутным, как через залитое дождём ветровое стекло. «Слепну, что ли?» — с мрачным равнодушием подумал Гаор.

— Давай ложись, — остановился кто-то перед ним, — и не брыкайся, прикуём.

Сопротивляться он не мог, но остался сидеть, будто не услышав. Его толчком повалили на нары, повернули на живот и прижали.

— Упрямый ты, Лохмач, — сказал, наваливаясь на него, дневаливший и потому полный сил Девятый. — Ну, чего ты, как свежачок, опять напрягся? На хрена тебе боль лишняя?

— Он целку сегодня ломал, — сказал, устраиваясь рядом, Двадцатый. — Поверни, я подщекочу ему, чтоб прочувствовал. Весь в крови был.

— Такая мясистая попалась? — весело удивился Девятый, размашисто двигаясь в нём и заставляя его хрипеть на толчках. — Лохмач, ну, и как оно с нетронутой? Сладко? Эй, руки ему вытяните, мешают. Ага, Лохмач, ты грудью прижмись, а задницу оттопырь, легче будет.

Гаор из последних сил напрягал мышцы, последними остатками сознания удерживаясь от…

— Эй, Лохмач, сомлел, что ли?

— Нет, тогда бы расслабился.

— Он Младшего ждёт, чтоб поцеловал.

— А так-то на девку и посмотреть не на что было. Фитюлька.

— А кровищи на Лохмаче было, как скажи он здорового кабана трахнул.

— А ты откуда знаешь, что фитюлька?

— А мы в соседнем кабинете работали. Ну, и решили клиенту показать. И мы заодно посмотрели.

— Нет, Лохмач, конечно, страшен стал.

— Ага, наш так и сказал. Что впечатляет.

— Нашего клиента даже трахать не пришлось. На Лохмача как посмотрел, так сразу из него и посыпалось.

— Ну как, Лохмач, — промурлыкал, прижимаясь губами к его уху Резаный. — Как тебе лягушечка? Гладенькая да целенькая, а ты её и раздавил, и на прутике в хлам порвал.

— Ты чего?

— А они по посёлкам лягушками знаешь кого называют? То-то, — засмеялся Резаный. — Давай ротик, Лохмач, раз говорить не хочешь, про лягушечек цельных нам не рассказываешь, так поработай ротиком. Давай-давай.