— Моей кровью своё клеймо смоешь? — усмехнулся Гаор. — Давай попробуй.

Резаный покосился на Шестого. Но тот не торопился на помощь приятелю. Несмотря на скованные руки, Гаор чувствовал себя уверенно. Драка — это уже по нему. Лишь бы за Резаного кто другой не вступился. А один на один… а если и убьют его, то тоже… не самое худшее.

Кому и какой сигнал подал Старший, он не увидел. Просто вдруг все разом вскочили на ноги и схватили их. Поставили рядом, и Старший одинаково сильно избил обоих. По лицу, в грудь, в живот, снова по лицу. И Резаный, и Гаор, не сговариваясь, молча мотали головами, покорно принимая удары Старшего. Резаному только завели руки за спину и так держали, а Гаору подняли вверх. И бил их Старший молча, считая все пояснения излишними. Закончив избиение, Старший молча приподнял Гаору волосы надо лбом, посмотрел клеймо, удивлённо присвистнул и отпустил, ничего не сказав. И сразу разжались удерживавшие их руки. Продолжать драку было не только бессмысленно, но и опасно. Понимали это оба, поэтому молча, не глядя друг на друга, вернулись к нарам и легли в разных концах.

— Резаный, с Лохмачом не работаешь, пока я не разрешу, — сказал Старший, когда они легли.

Резаный что-то пробурчал.

— Н-ну?! — рявкнул вдруг Старший совсем по-офицерски.

И в ответ доведённое до автоматизма:

— Есть, командир!

— Кто я?! — в голосе Старшего прибавилось угрозы.

— Да, Старший, — покорно ответил Резаный уже обычным «камерным» тоном.

— Лохмач, Резаному молчишь. Что надо, — Старший усмехнулся, — я тебе сам скажу. Понял?

— Да, Старший, — ответил Гаор, благоразумно удерживаясь от сразу завертевшихся на языке вопросов.

Его послушание успокоило Старшего, и он решил всё-таки объяснить.

— Ты про кружок спрашивал. Так слушай. Когда прирождённый трахает, позор больше. От обращённого и снести можно. А тебе ставить не стали, так у тебя и так вид дикарский, вот и решили, видно, что и так сойдёт. А теперь… что было, забудь, как не было. Или в «печку» ложись. Всё понял?

— Да, Старший, — уже вполне искренне ответил Гаор.

— Всё, — Старший хозяйственно оглядел камеру. — Ложимся. Лохмач, крутись. Третий номер ему и пусть дрыхнет. Всем спать.

Не выполнить приказа Старшего никто не рискнул.

И как раз они легли, и свет заменили ночным. Младший, лежа рядом с Гаором, осторожно погладил его по лицу, прерывисто вздохнул и затих. Гаор лежал молча, не замечая боли, ставшей за эти дни привычной. Так… так вот оно что. Аггел, это ж надо такое придумать. А Старший тогда, кем он был до пресс-камеры? Но Новенького-то он видел, знает, что Новенький прирождённый, родовой. А остальные? Аггел, аж голова кругом пошла. Хотя… хотя теперь-то это и в самом деле, как говорит Старший, забудь, как не было, отсюда один выход, в «печку», а, как и почему или за что тебя сюда впихнули… забудь, как не было. И тогда… тогда прав Новенький, хоть здесь душу отвести. С этим он и заснул.