Мылись весело, перекликаясь и «балуясь» прямо под струями. Но его не трогали. То ли Старший посчитал, что двух раз с утра ему хватит, то ли… да аггел с ними со всеми. Во всяком случае, он предусмотрительно занял рожок в дальнем углу, чтоб никто не смог незаметно подойти, и вымылся почти спокойно. И насколько ему позволили одеревеневшие, ставшие неподъёмными и непослушными руки. Рядом, не задевая его, мылись Младший и Новенький. И моясь, поневоле ощупывая себя, Гаор понял, что сильно похудел за эти дни. Ну, понятно. Трое суток на одной воде, а потом ничего, кроме хлебной каши-болтушки, да одной-единственной кружки сладкого чая, он не получил. А с «пойла» не потолстеешь. Попробовать позвать Мать-Воду он даже про себя не рискнул. Не придет Мать-Вода сюда, в эту грязь, и не ему, палачу и подстилке, звать её, своим языком поганить. Некого ему звать теперь. Один он. Во всём и навсегда один.

— Лохмач, — позвал Младший. — Всё, пошли.

— Да, — отозвался Гаор, с трудом непослушными, торчащими в растопырку пальцами закручивая кран. — Иду.

Обмылок в одну коробку, мочалку в другую, из третьей достать полотенце. Вытереться и сбросить его обратно. И… и обратно в камеру. Домой.

И всё же душ как-то взбодрил его. Даже белизна кафеля уже не так слепила, позволяя разглядеть окружающее. Разложенные на полочках стержни, гладкие и с шарами, несколько пар наручников, пузырьки с нашатырём и ещё чем-то, бутылку с «пойлом», а внизу скобы для приковывания…

Гаор сидел на нарах, оглядывая камеру и её обитателей с холодным вниманием. Руки, как не его, бессильно свисали вдоль тела. Надо бы попробовать размять, растереть пальцы и суставы, но он боялся неосторожным движением привлечь внимание Старшего и оказаться снова закованным. И всё равно, через страх и боль, сквозь отчаяние и равнодушие ему надо понять. Кто они? Кем были до пресс-камеры? До клейма? Почему Шестой никогда не был в лесу? Откуда у Старшего командирские, даже офицерские нотки в голосе? Почему Гладкий, «балуясь», перебирает пальцами по чужой груди, как по клавишам? Почему Младшего, «никудышного пресса», держат уже несколько, как он понял из обмолвок, смен? И каково будет его место в этой камере. Его «учёба», похоже, закончилась, и что теперь?

— Ну что? — остановился перед ним Шестой. — Сам ляжешь или приковать надо?

Гаор твёрдо посмотрел ему в глаза.

— Сам не лягу.

Шестой зло ухмыльнулся.

— Ну, как хочешь, Лохмач. Старший, наручники где?

— А что? — спокойно поинтересовался Старший. — Отбивается?

Лежавшие на нарах засмеялись.