– Я не говорил, что это плохая идея.

– Да, но ты ведешь себя так, будто я строю козни за твоей спиной. А это был всего лишь пятиминутный телефонный разговор, и три минуты из них менеджер разглагольствовал о том, какие мы оба талантливые.

Она протягивает ладонь, чтобы снова взять меня за руку, но я грубо убираю ее под стол.

– Лиам, – говорит она, – пожалуйста, не делай этого.

– Не делать чего?

Выражение ее лица неприятно жесткое.

– Не уродуй нечто прекрасное.

Есть темная версия меня, которая хотела бы швырнуть эти слова обратно ей в лицо, которая предложила бы ей самой сыграть спектакль, раз уж она не может смириться с тем, что я такой, какой есть, которая встала бы и ушла из кафе в ночь. Но я лучше этой версии. Знаю, что могу подняться над этим, даже когда люди ведут себя со мной так, будто я ни на что не годен.

– Что ж, – говорю я, – тогда посмотрим, как все пройдет завтра.

Она встает со своего места, пересаживается на мою сторону стола и кладет ладони мне на лицо. Чувствую, что люди за соседними столиками смотрят на нас. Я знаю, что Анна обычно так не поступает.

– Я так сильно люблю тебя, – говорит она. – И хочу, чтобы весь остальной мир тоже тебя полюбил.

Даже среди грязи и щебня есть жизнь. Я чувствую это, когда она меня целует. По дороге домой размышляю о том, что еле удержался от того, чтобы не послать ее к черту. Не могу поверить, что я был так близок к тому, чтобы все сжечь, бросить спичку туда, где совсем недавно открыл новый источник счастья, который всего несколько недель назад казался мне бесценным сокровищем. Иногда мне кажется, что я вытворяю весь этот беспредел только ради того, чтобы пощекотать себе нервы.

От кофейных зерен сердце скачет галопом до глубокой ночи. Я встаю, прохаживаюсь по комнате, пытаюсь писать тексты для песен группы, убеждаю себя, что обязательно нужно немного поспать, и некоторое время лежу в постели, вертясь с боку на бок. Этот цикл повторяется до тех пор, пока небо не начинает светлеть, а затем я погружаюсь в неглубокий сон, и мне снится Мюриэль.

Она стоит посреди цветочного поля, на ней то длинное зеленое пальто. Повсюду растут маленькие цветочки десятков разных оттенков. Она собирает их в букет, но стоит ей сорвать цветок, как в ее руке он становится серым. Она дует на него, пытаясь оживить, но от этого он только осыпается. Разочарованная, она бросает его и переходит к следующему, который тоже умирает и превращается в прах. Мое «я» во сне знает, что нужно окликнуть ее и сказать то, что говорила мне Анна, – что она не должна уродовать нечто прекрасное – и тогда ее проблема исчезнет. Но вместо этого она рвет цветы все быстрее и быстрее, сея хаос и разрушение по всему полю. Раздается ужасный скрежещущий звук, как будто низко пролетает самолет, и она поднимает голову, но потом я осознаю, что это звонит мой будильник.

У меня такое чувство, будто я вообще не спал. По большому счету так и есть. Тащусь в школу, потому что родители настояли, чтобы я позанимался хотя бы полдня, прежде чем поеду на встречу, а мне не хочется прибавлять ссору с ними к прочим своим неприятностям. К тому времени как я забираю Анну из ее школы, чтобы ехать в театр, глаза и кожа болят так, словно слишком чувствительны для того, чтобы я мог выходить на улицу.

Театр Circle Tour примостился рядом с огромным торговым комплексом – факт, от которого мне сильно не по себе. Гринвилльский театр не назовешь центром современного драматического искусства, но, по крайней мере, он не находится в двух шагах от ларька с синнабонами. Менеджер, который звонил Анне, выходит нам навстречу, и это знакомство не особо помогает мне унять беспокойство. Его зовут Стив, у него почти седые волосы, собранные в хвостик, и красные очки. Когда мы пожимаем друг другу руки, я замечаю, что у него самая мягкая кожа из всех знакомых мне людей.

– Я ваш большой поклонник, парень, – говорит Стив, сжимая мою правую руку в своих бархатистых ладонях.

Однако когда мы оказываемся внутри, я вынужден признать, что само по себе помещение театра очень классное. Как и говорила Анна, сцена здесь открытая, с сиденьями, расположенными с трех сторон от подмостков, и даже есть небольшой балкон. Здесь больше сидячих мест, чем в театре Гринвилля, и они не разбросаны по залу, а как бы устремляются к сцене. Трудно представить, чтобы на любом концерте здесь не возникло ощущения близости и интимности. Короче, это идеальное место для нашей музыки.

– Что ж, – говорит Стив, – пока что располагайтесь, а потом мы начнем, хорошо? Я буду слушать из кабинки.

Анна достает скрипку, пока я настраиваю упрощенную версию нашего оборудования для записи и воспроизведения дорожек.

– Что у него с руками? – шепчу я Анне, но она только смущенно улыбается, пожимает плечами и начинает небольшую разминку на своей скрипке.

Мне бы тоже следовало распеться, но я так устал, что мне вообще трудно что-либо делать. Вместо этого я молча сижу и слушаю Анну, которая звучит здесь просто прекрасно, ноты скрипки похожи на яркие брызги краски внутри черной коробки. На сцене загорается неяркий свет, а затем из ниоткуда раздается голос Стива, который предлагает нам начинать с самого начала, когда мы будем готовы. У меня такое чувство, будто меня засасывает в длинную темную трубу. У нас нет с собой всех записей, поэтому Анна начинает с того, что играет вступительную тему. На секунду я пугаюсь, что, когда открою рот, то ничего не смогу сказать, но вот мой голос звучит, слова эхом разносятся по залу, но они как будто не связаны со мной, словно возникают из того же черного Нигде, откуда раньше донесся голос Стива:

– Что вы делаете, когда слышите голос призрака?

И все же я не совсем дилетант. Включается своего рода автопилот: я произношу свои реплики, пою – все происходит по сценарию. Я вижу, что Анна очень старается, чтобы все получилось, на лбу у нее блестят капельки пота, инструмент у нее в ее руках как будто выдает больше звука, чем обычно. Какая-то часть меня хотела бы помочь ей, снять с нее часть бремени. Но другая часть, бóльшая часть, просто очень, очень устала.

Мы не показываем спектакль от начала до конца. Стив время от времени прерывает нас, очевидно, проходясь по каким-то пунктам своего списка заметок, просит проиграть ту или иную часть. Я слышу, как говорю о своем брате, но не вижу Джулиана таким, каким представляю его со сцены, не чувствую того, как он обнимал меня, когда я вылезал из своей постели ради того, чтобы забраться к нему. Мы делаем все как нужно, но, когда заканчиваем, Анна не смотрит на меня.

– Мы сегодня немного не в своей тарелке, – извиняется она, когда Стив спускается к нам на сцену. – Мы можем лучше, правда.

– Эй, нет проблем, – утешает ее Стив. – Я понимаю. Привыкнуть к новой сцене – дело не быстрое и не простое. Это же не генеральная репетиция или что-то в этом роде.

На лице у Анны заметно облегчение, но для меня эти слова звучат пусто.

– Когда я был на шоу, возникло ощущение, что оно очень крепко сбито, так что у меня не так уж много предложений. Но мне показалось, что зрителям не хватает ваших историй об Элизе и Джулиане. Думаю, вы могли бы немного расширить их, понимаете? Притормозите и дайте нам еще больше поводов влюбиться в них.

– Конечно, – говорит Анна. – Мы можем это сделать. Верно?

Наступает неловкая пауза, прежде чем я осознаю, что они оба смотрят на меня, ожидая моего подтверждения.

– Э-э… конечно, – киваю я. – Я подумаю об этом.

– Чудесно, – радуется Стив, потирая свои маленькие мягкие лапки. – Чудесно.

Он еще говорит что-то о контракте, о продаже билетов, и я впервые осознаю, что нам за это заплатят. И это после одного из самых невыразительных выступлений в моей жизни.

На парковке я говорю Анне, что не смогу вести машину, не купив сначала чего-нибудь перекусить и не зарядившись кофеином. На другой стороне торгового комплекса мы находим небольшую закусочную, оформленную в стиле ретро пятидесятых годов, и я чувствую себя немного живее, вдыхая запах масла, жареной картошки и кофе. Анна углубляется в меню и в итоге заказывает только кусочек лимонного пирога. Пока мы ждем заказ, она снова и снова обматывает вокруг пальца бумажную трубочку.

– Что там произошло? – спрашивает она. – Ты злишься на меня из-за того, что он позвонил мне, а не тебе?

– Не знаю, – отвечаю я, и это самое честное, что я могу сейчас сказать. – По какой-то причине я сегодня не смог прочувствовать материал.

И тут я вижу, как одинокая слезинка срывается с ее ресниц. Прежде чем она успевает коснуться щеки, Анна ловит ее костяшками пальцев, но при виде этого у меня возникает ощущение, что к моей лодыжке прикреплена наковальня, которая утягивает меня вниз, под землю, через мягкое, обитое винилом сиденье, через линолеум на полу. Она стойко перенесла все тяжелые темы, которые мы обсуждали, горе после смерти лучшей подруги, сочувствие, подаренное мне в связи с утратой Джулиана, – но плачет она из-за моей дурости.

– Анна, – говорю я, но она только качает головой.

Я сажусь рядом с ней и обнимаю ее.

– Все будет хорошо. Я просто немного… запнулся. Все встанет на свои места.

– Хорошо, – тихо шепчет она как раз в тот момент, когда официантка ставит наши блюда на стол.

– Обещаю, – с этими словами я целую ее в макушку.