– А одна примета точно есть, – говорит Мишка. – Андрюху Таежника знаете? У него конь позапрошлой зимой пал, а нынче смотрю – он опять на нем.

– Ну давай теперь загоняться! Похож просто, – отмахивается Сыч, и Мишка обижается.

– Да я табунщиком в совхозе по пятьдесят голов в одного пас! – заводится он. – Я любого коня узна́ю. А у Андрюхиного еще гречка на лбу такая характерная и шрам на морде типа Африкой. – Он вдруг смущается и принимается аккуратно составлять кружки в кучку. В тишине разливает водку так тщательно, будто это волшебный эликсир. Старательно завинчивает пробку. – Вообще, я слыхал, это нехорошо как-то…

– И ведь, главное, сам первый начал, – говорит мне Сыч.

– Ну, не то чтобы, – совсем мрачнеет Мишка. – Просто дед один был, от нас через дом жил, так он, когда кто-нибудь про саспыгу говорил, прямо трясся.

– Да ладно, мы же так, языками чешем, вон Катька как уши развесила. Конишка, говоришь, у Андрюхи воскрес? Поди, попутал… да не заводись ты. Крыша-то ни у кого не ехала вроде?

– Ну этого добра у нас каждый день полно, – брякаю я, и Мишка заливается хохотом. – А насчет забытых в тайге как узнать, если они забытые?

– Ну, пошла придираться, – усмехается Сыч. – Как-то, значит, можно узнать.

– Если два условия есть, можно предположить, что и третье… – бормочу я. Поднимаю голову. Мое тело легкое, как воздушный шарик. У шарика нет рук и ног, шарик летит туда, куда дунет ветер. Шарик дергают за веревочку. – А погнали завтра посмотрим, вдруг она по Кылаю прямо сейчас ходит?

– Ага, прям ждет нас, – бросает Сыч, но я слышу задумчивость в его голосе. Его и без того небольшие светлые глаза щурятся, превращаются в две точки, испускающие холодные злые лучи. Эти лучи шарят у меня под черепом, в воспоминаниях о том, как стекали под чьими-то лапками камешки на верхней тропе и каким ломким был воздух, как трудно было протискиваться сквозь него и как мне было страшно и хотелось проснуться, проснуться, не видеть серую тень на серых камнях…

– Поехали, – говорю я, – неужели вам не интересно? – Мишка невольно кивает, а Сыч как-то тоскливо усмехается. – Поехали посмотрим, Аркадьевна меня отпустит, я ее уговорю, типа чтобы Имбиря обучить нормально, он же на полянах толком не обкатается. Ну пожалуйста, а то все только обещают куда-нибудь интересно сводить, и хоть бы раз дальше разговоров пошло…

– И далеко ты уедешь на своем Имбире-дебиле? – спрашивает Сыч, и я понимаю, что он почти сдался. Я знаю, и Сыч не может не знать, что рядом с другими конями, да под арчимаками, да после подъема Имбирь успокоится. Может, и попсихует, но не настолько, чтобы я не справилась…

– Да нормально все будет. Ну поехали! – Я едва не подпрыгиваю на лавке, складываю ладони у груди, делаю умильные глаза. Девушка просит покататься, неужели откажете? Я улыбаюсь самой милой улыбкой. Я не хочу, чтобы они заметили: это не только жгучее, зудящее любопытство. И даже не желание потом об этом рассказывать – как упоительно потом будет об этом рассказывать! Меня гонит воспоминание о шелесте на осыпи. Что бы ни ходило там – я должна встретиться с этим лицом к лицу. Иначе я никогда не смогу проехать одна по верхней тропе. Может быть, вообще больше не смогу никуда поехать одна…

Не то чтобы мои просьбы всерьез трогают Сыча и Мишку. Но они думают о коне Андрея Таежника. Я знаю, они думают о нем.

– А что, сказки сказками, – наконец медленно заговаривает Сыч, – а я знаю одного человечка из… а, неважно. В общем, был один, намекал, что купит за любое бабло. Мясо-то. Саспыжье. Псих, конечно, сами знаете, к нам такие все время едут, эзотерики-хренотерики, только этот другой… – Сыч слегка передергивается. – Ну я послал его, конечно, а телефончик-то записал…

И наутро мы погнали.

…А Ленчика там не было, вспоминаю я. Ленчик как-то по дороге сам собой прицепился. Он всегда так.

И я никак не могу вспомнить, кто же был третий – тощий такой, молчаливый, со скрытым тенью длинным лицом.

* * *

– Что-то мне даже обидно, что ты тогда сумела дядьку моего уболтать, а меня пацаны даже слушать не стали, – говорит Санька, и по нему видно: и правда расстроен. – А у меня вообще все четко было, не наугад звал…

Наверное, это еще одна примета, что в горах появилась саспыга: дурак, который верит в сказки и заражает своей верой остальных. Санька говорит, что у него ничего не вышло, но меня-то он уговорил… Может, три дня назад, когда он подбивал на охоту Генку с Костей, саспыги еще не было. В воздухе еще не витал морочащий, затягивающий запах ее мяса, на который надо просто указать, чтобы остальные осознали его и согласились. Но если три дня назад саспыги не было, с чего бы она теперь появилась? Так или иначе – тот, кто поверит в нее и расскажет остальным, что именно они чуют, нужен всегда.

– Ты, наверное, не умеешь глазки строить, – утешаю я, и Санька смущенно ржет. Я улыбаюсь – получается бледно, но все-таки получается. Спрашиваю: – Помнишь, у нас в позапрошлом году в группе пацан плакал?

– Такое забудешь, – ухмыляется Санька, – я ему как только зубы не заговаривал, думал, крыша съедет от его нытья.

– Да, я тоже…

…слишком большой, чтобы уместиться в мамином седле, слишком маленький, чтобы управлять конем самому, – лет семи. Никто и не ждал, что он управится, – на такой случай есть детские кони, не обязательно даже старые, но всё повидавшие, непрошибаемо спокойные, абсолютно надежные мерина. Тому мальчику достался уже старенький Имбирь. К тому времени он превратился в нежную и хитрую рыжую морду, самого детского из детских коней. На Имбире можно было только сидеть и ждать, когда он, сожрав по дороге всю траву, до которой дотянется, довезет до стоянки и припаркуется ровно у того дерева, к которому привык.

Через полчаса после выхода мальчик начал плакать.

Мы расспрашивали его как могли: трудно? Страшно? Болит где-нибудь? Конь не слушается – сердишься? Не получается, не нравится? Мальчик мотал головой, отворачивался и бормотал, что все нормально, но, как только мы трогались с места, снова принимался беззвучно, тайком рыдать.

На следующий день он сказал, что больше не поедет верхом. Не только на Имбире, вообще ни на ком; сказал, что пойдет пешком, а Имочку поведет в поводу. Нет, Имбирь ему нравится, очень нравится… тут он снова залился слезами.

В конце концов он, конечно, признался – это было именно признание, сделанное в крайнем отчаянии; причину своих рыданий он считал постыдной тайной и, похоже, собирался жить с ней вечно. А дело оказалось в неверно понятых объяснениях: мы много чего объясняли перед походом, и в голове мальчишки царил хаос, разделенный областями вакуума. Чего еще ждать от ребенка, впервые в жизни окруженного лошадьми, горами, собаками, курами, костром…

Мы говорили: старайтесь не давать коням есть на ходу, это вредно и неудобно; вы не сможете, но хотя бы попытайтесь.

Мы говорили: ни в коем случае не давайте пить коням потными, по жаре – это может их убить.

И мальчик запомнил крепко-накрепко: если конь будет есть на ходу, он умрет.

И он старался, старался изо всех своих детских сил, стер поводом пальцы до кровавых волдырей и прятал их от мамы, но, конечно, никак не мог помешать Имбирю жрать. И думал, что своим бессилием, своим неумением каждую секунду убивает такого милого, ласкового Имочку, рыжую морду с умными лукавыми глазами и симпатичной белой проточиной на носу…

– А это ты к чему? – спрашивает Санька.

– Да так, – я передергиваю плечами. – Кажется, я последние несколько дней как тот пацан. Мучаюсь, реву, без рук уже осталась, а на самом деле сделать ничего не могу, а главное – и не надо…

Санька пожимает плечами. К аналогиям он равнодушен.

– Ну, ты как? – жадно спрашивает он. – Оклемалась?

Вместо ответа я встаю, потягиваюсь, сгибаю и разгибаю спину. Ушибленная нога болит, и ладони тоже, и я бы, конечно, еще поспала. Но я оклемалась. И, главное, знаю, что делать. Больше никаких сомнений, никаких размышлений, как поступить, никакого ощущения, что я овца на веревочке обстоятельств, и попыток сопротивляться этой неумолимой веревочке.

– Погнали, – говорю я Саньке, и он радостно подскакивает.

– Ты пока отдыхай еще, только по паре бутеров нам скидай, ладно? Я тебе коня поседлаю.

2

2

Когда скотину сбивают на трассе, виноватым считается ее владелец, и, если его найдут, ему придется платить штраф.

А если кто-то выбивается в начальники, про него говорят: он, поди, саспыгу ел.

Ася начала оборачивать книги в бумагу, когда поняла, что люди прочитывают под теми же обложками нечто совсем другое, просто состоящее из таких же слов.

Конские копыта с хрустом вбивают в белый мех ягеля пурпур и синь фиалок. Под обжигающим солнцем, против холодного ветра мы едем поперек Аккаи, к гольцу на дальнем краю долины. Двигаемся сквозь горько-сладкий запах горячих камней, можжевельника и смородины. Санька говорит, что вроде бы заметил там что-то накануне – то ли услышал шорохи, то ли увидел скатившиеся камни. Он не вдается в подробности. Так охотятся на саспыгу: избегая подробностей.