– Садитесь, едем смотреть! – распорядился он.

Дома для показа оказалось два. Один, на Берсеневской набережной, Алексею понравился. Виды отличные. Москва-река, на другом берегу, наискосок от дома, видны Кремлевские стены и башни.

– Нравится? – спросил квартирмейстер.

– Да. Боюсь – хватит ли средств?

– С вас, подпоручик, сто восемьдесят рублей, это с моим процентом.

– Беру! – решился Алексей.

Дом из белого пиленого подмосковного камня, в два этажа, не очень велик, но уютен. А главное – есть дворик, что в центре города бывало не всегда. Городская земля в центре всегда была дорогой, и большие дворы могли себе позволить люди богатые – промышленники, землевладельцы.

В городской управе на следующий день оформили купчую. Алексей рассчитался с прежним хозяином и квартирмейстером. Оба остались довольны друг другом. Алексей еще вот о чем подумал: если сохранить купчую и предъявить ее в двадцать первом веке владельцу, что будет? Сочтут ли купчую действующим документом? Или революция 1917 года отменит все бумаги царских времен?

Следующим шагом, по совету полковника, был визит к краснодеревщикам. Дом пуст: ни дивана, ни кровати, ни письменного стола, да даже сесть не на что. Пришлось отдать последние деньги. До поры до времени о покупке молчал – ни офицерам, ни денщику не говорил. Офицеры будут намекать, что новоселье делать надо, так ведь не на что! И денщик переселиться захочет, как и другие денщики. Опять загвоздка – посуды для кухни нет, как и простого топчана, матраца. Припомнил, что не все деньги в полковой казне за сданные трофеи получены. Казначей – тот еще жук, молчит, вдруг трофейщики забудут. Так ведь и должник он Алексея, кабы не он, сгинула бы в реке полковая касса.

После службы пошел к казначею.

– Вроде причитается мне за трофеи?

Казначей полистал гроссбух, пощелкал счетами.

– Шестнадцать рублей и пятьдесят копеек. Будете получать?

Еще и спрашивает! Мог бы сам напомнить, пригласить.

Деньги получил, расписался. В первое же воскресенье с денщиком на базар отправились. В одном из углов продавали мебель, бывшую в употреблении. Алексей подозревал, что краденая из усадеб. Да кто его знает, где ныне хозяева. И у продавцов рожи разбойничьи. Но не для себя брал, в комнату денщика. Амбала наняли с подводой, отвезли мебель, в том числе стол на кухню и табуретки. Потом еще раз на рынок сходили, уже за кастрюлями, сковородками, кухонными ножами, ложками и вилками. И на этот раз почти все деньги потратили.

Денщик Прошка хозяйскому приобретению рад. Дом осмотрел, на чердак слазал.

– Добротный дом, рачительный хозяин строил. Ежели не пожар, как при французах, век простоит!

– Типун тебе на язык.

Иконы, что Алексей в сундучке в реке обнаружил, перенесли из комнаты в казарме в дом, повесили в красном углу. Дом без иконы – как хлев.

Однако переселяться пока рано: денщику комнату обставили, остальные комнаты пусты. А хуже всего – в доме нет съестных припасов. Купить их не проблема, если есть деньги. У Алексея с этим сейчас неважно. Одна надежда, что жалование получит. Все же в современной армии с приходом Шойгу с выплатой денежного содержания порядок, выдают день в день. При императоре Александре были задержки, иной раз большие. Офицеры, кто семейные, вынуждены были подрабатывать. Одни нанимались репетиторами, другие переписчиками в архиве. Правда, на подработки ходили не в форме, вроде стыдно. Некоторые брали ссуды в банках, но там проценты платить надо, и получалась кабала. И по всему выходило, что не очень-то государство и император заботились о своих защитниках. Оно и понятно – деньги на содержание армии и флота идут громадные, а отдачи нет. В промышленности либо торговле – вложил миллион, получил полтора, а то и два, ежели дело выгодное. Но не зря пословица есть: «Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую».

Так и продолжали Алексей и денщик его Прохор жить и столоваться в казарме еще два месяца, до конца лета, пока не выплатили жалование. Алексей сразу часть денег Прохору вручил:

– Покупай съестное, переезжать пора.

Подсуетился Прохор, купил мешок муки, да круп разных, да мяса вяленого, оно долго не портится. День Прохор на рынках провел да в магазинах, ведь и соли купить надо, и сахара, и колониальных товаров, как называли тогда чай, кофе, специи – перец в первую очередь.

После службы Алексей скромные пожитки в шнобзак уложил – запасное белье, бритву, пистолеты, по мелочи чего – и отправился в дом.

Калитку открыл – а из дома шум. Неужели Прохор напился? Да сроду за ним такого греха не водилось! Вошел в дом, а там двое дюжих мужиков Прохора мутузят. Рука у Прохора после ранения плохо гнется, не владеет ей в полной мере. Уже из носа разбитого кровь идет и глаз заплыл. Мужики увлеклись, появления Алексея не заметили. Он из шнобзака пистолеты вытащил, одному в спину пальнул, другому в бедро. Которому в спину – тот наповал убит, а который в бедро ранен – в болевом шоке упал. Дышит шумно, глаза закатил и чувств лишился.

– Прохор, объяснись!

Рот у Прохора разбит, передний зуб качается, прошамкал:

– Я из магазина с покупками вернулся, а эти двое замок открыли и по дому шастают. Ограбить решили. И зачали меня бить-колотить!

По закону Алексей разбойников арестовать должен и сдать в полицию для проведения следствия и суда. Убийство дозволялось, ежели на хозяина или домочадцев напали и есть угроза их здоровью либо жизни. Алексей-то в спину выстрелил, а надо было в переднюю часть тела – лицо, грудь, живот.

Впрочем, Алексей не сильно огорчился. Дом на набережной, как стемнеет, сбросить в Москву-реку, течением унесет.

– Прохор, умойся.

Прохор постанывал, похоже, сильно досталось ему. Алексей подошел к раненому. Под бедром уже лужа крови. Пнул по другой ноге, здоровой.

– Эй!

Застонал мужик, стало быть, в себя придет скоро. И в самом деле глаза открыл, только по сторонам они блуждают.

– Здесь я! Сюда смотри!

И пальцами пощелкал. Постепенно взгляд незнакомца сфокусировался на Алексее.

– Ты кто такой? Как в дом мой попал?

– За вещичками пришел. Видел, как мебель привезли. Присмотрели за домом – не живет никто.

– Стало быть, ты крадун?

– Как есть. В полицию сдашь?

– Зачем? Приятель твой убит, и тебя убью сейчас.

Вошел Прохор. Поношенная егерская куртка в мокрых пятнах, от крови отмывал. И лицо, хоть и разбито, но уже не кровит.

– Они иконы в мешок сунули!

В доме для серьезных воров ценного – эти иконы. Оклад серебряный, и писаны хорошими мастерами. Когда деньги Алексей изыскивал, даже мысли не мелькнуло продать, хотя понимающие люди могли отдать приличные деньги, рубликов по пятьдесят-семьдесят за каждую икону. То, что воры посягнули на святое, Алексея обозлило.

На виду у вора разложил на столе пистолет, порох и пули, стал заряжать. Вор обеспокоился:

– Служивый, ты что делать собрался?

– Тебя казнить. Лучше бы ножом, но руки пачкать не хочу.

– Давай договоримся? Я тебе адрес скажу, там в тайнике добыча, даже золото есть.

– Ах ты падаль! Думаешь, я на твои воровские деньги позарюсь?

Лишний раз убедился, что у простолюдина понятия о чести отсутствует. И уже без колебаний, как оружие зарядил, взвел курок, подошел к вору, выстрелил в сердце. Плохо, конечно, Прохору придется полы песком драить и не одно ведро воды извести. Благо река рядом, в тридцати шагах, да только для пищи и питья непригодна, грязная. Но постирать одежду, вымыть пол сгодится.

– Покончено с обидчиками твоими, Прохор. Как стемнеет, надо в реку их сбросить.

– Сделаем.

– Посмотри-ка у них в карманах. Любопытно мне, чем замок открыли. С виду-то целехонек.

В кармане у того, кого Алексей первым убил, нашлась связка ключей на кольце. Взял ее Алексей, подошел к двери, попробовал ключи. Один подошел, замок щелкнул. Выходит, дрянь замок. Надо на рынке заморский искать. Со слов приятелей, лучше шведских замков ничего нет. Так же, как и опасные бритвы лучше всего немецкие, а ружейные замки – британские.

Как стемнело, да в соседних домах жизнь стихла, погасли огни в окнах, вдвоем вытащили труп.

– Тяжел! – чертыхнулся Прохор.

Перевалили за ограждение чугунное. Такое было на берегу, где Кремль, и напротив, потому что дома в центре могли купить люди с достатком. А простолюдины покупали на окраинах, в слободах. А то и сами строили. Но после пожарищ в Москве деревянное строительство запретили, подмосковный пиленый известняк дорог. Еще дороже плинфа – плоские глиняные кирпичи. Ухитрялись делать из булыжника. Если на хорошем известковом растворе, получались стены прочные, однако зимой в них было холодно.

Вокруг ни одной живой души. Труп не утонул, поплыл. На фоне воды его некоторое время видно было. Сходили за вторым убиенным и его, раскачав за руки и ноги, сбросили в воду. Тяжел оказался, а Прохор с покалеченной рукой слаб.

Фух, обошлось! Для Алексея наука. Дом защищать надо. Хорошо бы на окнах первого этажа железные решетки поставить да замок на дверь. Либо без решеток обойтись, но прикупить пса из породы побольше. И коли брать, так щенком, тогда только хозяев признавать будет.

За службой, где ты на всем готовом, Алексей и не предполагал, что небольшой дом вызовет столько забот. Это еще семьи нет. Впрочем, обзаводиться ею в этом времени он не собирался. Даже мысль мелькала – не вернуться ли в Москву современную? По жене соскучился. А с другой стороны, Наполеон повержен и уже никогда не станет диктатором. И, видимо, за грехи Господь накажет его тяжелой, мучительной, неизлечимой болезнью. И что для корсиканца тягостно, от него отвернутся все его маршалы и чиновники, которые возвысились благодаря Бонапарту. Низвергнутых правителей забывают быстро.