– И ты изнасиловал «Добрую ссору» так же, как изнасиловал Герберта.
Мистер Лонг позволил себе улыбнуться. Однако в его глазах не было ни тени улыбки – лишь жесткий блеск презрения.
– Вы совсем ничего не понимаете. Ваш рассудок зациклился на мелочах. Разумеется, программа не добилась своей цели. Пока что не добилась. Но вот что я вам скажу, мисс Ву: если я разрешу загадку «Доброй ссоры» – а я ее непременно разрешу, – я разрешу загадку того, как править миром. Только подумайте: я попытался убедить население оккупированной страны в том, что оккупация явилась чем-то естественным, исторически неизбежным и даже желательным. И мне это почти удалось! Это гораздо серьезнее, чем какая-то локальная война на этой узкой полоске взбунтовавшейся земли, которую вы называете Вьетнамом!
– Вы совсем ничего не понимаете. Ваш рассудок зациклился на мелочах. Разумеется, программа не добилась своей цели. Пока что не добилась. Но вот что я вам скажу, мисс Ву: если я разрешу загадку «Доброй ссоры» – а я ее непременно разрешу, – я разрешу загадку того, как править миром. Только подумайте: я попытался убедить население оккупированной страны в том, что оккупация явилась чем-то естественным, исторически неизбежным и даже желательным. И мне это почти удалось! Это гораздо серьезнее, чем какая-то локальная война на этой узкой полоске взбунтовавшейся земли, которую вы называете Вьетнамом!– Надо бы прикончить этого ублюдка. – Герман остановился за спиной у мистера Лонга, в руке стакан с выпивкой. – Он фанатик.
Линь наконец дошла до того, чтобы закурить новую сигарету. Откинувшись на спинку стула, она глубоко затянулась. Герман прав. Прав на все сто. Лонг фанатик, и он никогда не остановится, неумолимо двигаясь к своей бредовой мечте. Проблема заключалась в том, что сначала этот фанатик должен был сделать кое-что для Линь.