По большей части презрительные крики, кое-где жидкие аплодисменты. Голос ведущего и отклики на него казались чем-то далеким, словно поединок показывали на экране в соседнем зале, – шум на заднем плане.

«Динь-динь-динь», – прозвонил громкоговоритель, и большой дисплей у Пауэлла за спиной ожил, моргая красными неоновыми цифрами: 3:00, моргание, 2:59, моргание, 2:58.

Пассаик Пауэлл не тронулся с места.

– Маленький кролик, взобравшийся высоко, кто ты такой, маленький кролик, маленькая девочка?

Медленно достав кинжалы, Линь приняла боевую стойку, одна рука горизонтально, другая поднята вверх и чуть согнута, острия обоих кинжалов направлены на Пауэлла.

Великан по-прежнему не двигался.

– Не кролик, а феникс? Нет-нет, кап-кап, дождь на твоем пепле, кап-кап, я видел слезы, знаю, почему они были пролиты.

Линь пришла в движение. Пауэлл наконец также начал отвечать, двигаясь быстрее, чем кто-либо из всех тех, кого видела Линь. Ему даже удалось поднять руку к лицу, когда она молниеносно пронеслась мимо него.

Остановилась в противоположном конце арены, повернулась к нему лицом. Пауэлл запоздало пошатнулся; ревущая толпа притихла, увидев струйку крови, стекающую по его плечу. Граната с зарядом сверхновой у него на шее блеснула, раскачиваясь в ярком свете.

Линь видела все это, видела в замедленном темпе, чувствуя, как в груди поднимается презрение: как же все это просто! А в груди также поднялся жар, и вместе с ним на сетчатке зажглось красное сияние. В правом нижнем углу появилась надпись мелким шрифтом: «Х-37 активирован. Активность сердца: оранжевая».

А рядом контуры ее тела, зеленые – никаких повреждений.

Пауэлл сделал один шаг, на экране бежали секунды, однако у Линь было такое ощущение, будто прошло уже пять минут.

Она снова молнией мелькнула по арене, пока Пауэлл потянулся за своим дадао, на этот раз проворчав что-то невнятное, глубокие раны до самой кости, в верхней части грудной клетки, под рукой, лезвие кинжала слегка дрогнуло, наткнувшись на экзоскелет. Остановившись, Линь снова развернулась, на этот раз приняв боевую стойку. Толпа притихла. Единственным звуком был шум ветра, словно воющего от боли, которую испытывал белый великан. Завывание стали, стук дождя по арене, по навесу над трибуной.