— Беда в том, Павел Семенович, что Треморов оказался не только беспринципным сукиным сыном, но и идиотом, не понимающим простейших вещей. Вовлеченные сотрудники СОД широко использовали бандитов для транзита наркотиков внутри страны и подкупа таможенников. За последний год отдельные бандитские шайки выросли, окрепли и превратились в хорошо отлаженную систему, которая отнюдь не намеревается останавливаться даже по приказу Народного Председателя. Раньше с иностранными производителями наркотиков связывались и организовывали поставки резиденты СОД. Теперь СОД не у дел, но уже сами бандиты наладили прямые контакты с зарубежными… коллегами. Проблема в том, что организованная преступность, раз возникшая, просто так не исчезает. А вот как с ней бороться, дело уже ваше.

Шварцман почувствовал, как в нем поднимается бессильная ненависть – не к Хранителю, хотя высокомерная мина на его лице бесила хуже наставленного пистолета, а на себя. Эх, Сашка, Сашка! Ты всегда был решителен и знал, что и как делать. А я всегда знал, что моральных тормозов у тебя нет. Но чтобы такое… В совершенно секретной папке, о которой во всей Канцелярии знают ровно три человека, содержатся неоспоримые доказательства причастности к наркотикам не только Дуболома, но и самого Народного Председателя. Но верить в такое не хотелось.

Не хочется – а придется, Пашенька.

Вопрос лишь в том, что с новой верой делать дальше.

— И главная проблема – в том, что Треморов никогда не уйдет по доброй воли.

Начальника Канцелярии словно тряхнуло током. Он резко наклонился вперед, подавив желание обеими руками вцепиться в свитер на груди Хранителя.

— Что? — не веря своим ушам переспросил он.

— У него все признаки быстро развивающегося маниакально-депрессивного психоза. А сумасшедшим не свойственно трезво оценивать обстановку. К сожалению, некоторые наши принципы не позволяют его убить.

Убить. Убить. Убить…

Слово эхом отдалось в глубине сердца.

— Весьма отрадные принципы, — сухо ответил Шварцман, снова откидываясь на спинку.

— Весьма отрадные, — согласился Хранитель. — Хотя временами и сильно стесняющие. Однако, вам, Павел Семенович, следовало бы поостеречься. У него-то в вашем отношении тормозов нет.

— Я не намерен обсуждать с вами подобные вопросы! — резко ответил начальник Канцелярии. — Вы слишком много себе позволяете. Верните меня назад, немедленно!

Где-то в глубине сердца зародилась тонкая ноющая боль. Шварцман почувствовал, что ему отчаянно не хочется возвращаться в опостылевший кабинет, к обрыдлым бумагам, однообразным интригам – и к секретной папке в своем сейфе. Он до боли стиснул кулаки, прогоняя наваждение.