Жители близлежащих домов проявляли законное любопытство, подходили, спрашивали, не от городского ли он хозяйства. Хвалили. По их подсказке Шумер снес мешки туда, где гарантированно проедет мусоровоз. В процессе намочил ботинки, разодрал рукав пальто о змею колючей проволоки и пропах какой-то гадостью, собрать которую так и не смог, уж больно она, наполняющая прикрытый пакетом эмалированный тазик, была отвратительна.

Дома его хватило лишь на то, чтобы удалить запах.

Он механически прожевал предложенный Галиной ужин, поулыбался Виталию, который что-то с воодушевлением ему рассказывал, то ли про работу, то ли про дорожное покрытие, то ли про политику и последний скандал с проворовавшимся губернатором, пожелал всем доброй ночи и отправился спать.

В полудреме Шумер еще успел подсмотреть за Петром и Людочкой. Они куда-то ехали, тряслись в автобусе с плохими рессорами или по плохой дороге, мимо проплывали редкие фонари, и это ощущение тряски потом преследовало его во сне. Возможно, это дорога к счастью, подумалось ему. С ухабами.

Весь следующий день он носил воду, колол дрова и снова носил воду. Сколь по-старушечьи медлительно ни распространялись новости от дома к дому, весь район уже знал о доброхоте, что никому не отказывает в помощи. Шумера ловили взмахами рук, звоном ведер:

— Заглянете к нам, Сергей?

— И к нам!

Ведра стояли у подъездов и на подоконниках первых этажей. Где-то даже дежурили, ожидая, что он завернет к их дому. Шумер улыбался и кивал, кивал и улыбался. Известность! Хотя ему было горько, что никто не следует его примеру. Нет, понятно, старики и старухи, но неужели ни у кого сил нет дойти до колонки?

Ему стало казаться, что он в цирке. Вот выходит на арену, вот кланяется, вот исполняет десятиминутный номер — идет туда и обратно, демонстрируя фокус с пустыми и полными ведрами, слушает хлопки, восторженный гул, слова признания, ах, ах, на бис, еще раз на бис, как же ловко это у вас получается, уважаемый Сергей Андреевич, нет слов, браво, просто браво. Если вы за раз четыре ведра осилите…

Ты нетерпелив, успокаивал Шумер себя. Конечно, это цирк. Это и должно в начале выглядеть цирком. А как еще это должно выглядеть, если поступок идет вразрез с тем, к чему они привыкли, с тем, что они всегда полагали верным, разумным, правильным? Они так живут. Конечно, цирк. И хвалят, понятно, и посмеиваются за спиной: ох, дурачок. Задаром!

Пусть.

Не сразу, далеко не сразу в их мозгах, в их душах ужиком свернется сомнение. Что ж это он, бедный, изо дня в день? И мусор, и воду, и дрова? Какая в том выгода? С ума он что ли сошел? Да, они будут считать его ненормальным. До какого-то времени. Будут рассказывать друг другу, как он не давал себе послаблений в дождь, в слякоть, в снег, и поглядывать в окна: носит ведра? Носит. Упрямый дурачок. Возможно, даже примутся сверять по нему часы или дни недели. Неплохие люди, но люди. Пожившие. Пооббившиеся.