— Закрой глаза! — властно приказал Дарён, и я подчинилась.

Даже сквозь сомкнутые веки я видела всполохи света, пронизывающие тьму, как молнии грозовое небо. В ушах зазвенело, желудок подкатил к горлу, тело потеряло вес. Казалось, я одновременно падаю в бездонный колодец и взмываю к самым звёздам.

А потом... тишина обрушилась на меня тяжёлым пологом. Такая глубокая, что в ушах звенело, будто кто-то ударил в серебряный колокол прямо над головой. Я медленно разлепила веки, боясь того, что могу увидеть.

Свечи. Сотни, тысячи свечей. Они были повсюду — устилали пол, как осенние листья, лепились к стенам, подобно ласточкиным гнёздам, свисали с потолка на серебряных цепочках, похожих на тонкую паутину, теснились на резных полках и каменных подоконниках. Их пламя застыло в неподвижности, словно время здесь остановилось. Ни один огонёк не трепетал, не танцевал, не тянулся вверх. Воздух был густым, как мёд в сотах, пропитанным сладковатым запахом воска, смешанным с чем-то тревожным — так пахнут цветы на погосте, когда их лепестки начинают увядать.

— Что это за место? — прошептала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Дарён напрягся в моих руках, превратившись в каменное изваяние. Его рыжая шерсть встала дыбом, как у ежа иголки. В полумраке глаза светились янтарным светом, отражая застывшее пламя тысяч свечей.

— Темница Душ, — выдохнул он так тихо, что слова растворились в воздухе, едва родившись. — Верхний терем башни Пелагеи. Место, куда живым ходу нет.

Вранко бесшумно опустился на моё плечо, его когти впились в кожу, но эта боль была почти приятной, словно напоминание, что я всё ещё жива.

— Каждая свеча — чья-то душа, — прошептал он, и его голос был полон скорби. — Каждый огонёк — украденная жизнь.

По спине пробежал холодок, а в груди разлилось тепло — странное сочетание страха и решимости. Я осторожно опустила Дарёна на пол, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Его лапы неслышно коснулись каменных плит.

Сделала первый шаг в этот жуткий зал, и мне показалось, что свечи повернулись ко мне своими неподвижными огоньками, словно глазами. Время здесь застыло, как жук в янтаре, а воздух звенел от безмолвных криков тысяч пленённых душ, которые тянулись ко мне, словно просили о помощи.

Я сделала осторожный шаг вперёд, и холод каменного пола пробрал до костей. Свечи расступились, словно живые, образуя узкую тропку. Одни были высокими, почти в человеческий рост, другие — крохотными, как мизинец младенца.

— Они... живы? — голос мой сорвался, застрял в горле комом.

— Не живы и не мертвы, — ответил Дарён, прижимаясь к моим ногам. — Застряли между мирами. Пелагея питается их страданиями, из них силу черпает.

Я потянулась к ближайшей свече — толстой, с янтарным пламенем, что манило теплом. Пальцы обожгло не огнём, а чужой болью, когда донёсся женский надломленный стон:

— Помоги... Я была травницей... Хворых деток лечила... Пелагея пришла ночью... Сказала, что я украла её силу...

Тонкая свечка с голубым огоньком заговорила голосом ребёнка, от которого сердце моё сжалось:

— Я хотел увидеть звёзды... Матушка не велела в лес ходить... А я пошёл... Пелагея красивая была... Говорила, что звёзды даст в руках подержать...

Внезапно тысячи свечей одновременно вздрогнули, потянувшись ко мне тонкими огненными щупальцами. Воздух наполнился шёпотом: «Освободи нас…», а под пальцами забился пульс — не мой. Казалось, задрожала сама комната.

Глава 39

Глава 39

Голоса нарастали, сливаясь в общий поток. Шепотки, мольбы, всхлипы наполняли зал. Истории людей, чьи жизни оборвала Пелагея.

— Мур-мяу! Не слушай их, — Дарён тронул меня лапой, его янтарные глаза выражали беспокойство. — У тебя может разум от всего этого помутиться. Нам нужно найти...

— Знаю, — я сжала кулаки. — Душу возлюбленного Пелагеи. Ты уверен, что она здесь?

— Да, — произнёс кот.

Я пошла вперёд, рассматривая пламя каждой свечи. Красные, синие, зелёные, золотые — все разные, как судьбы людей. Некоторые горели ярко, другие едва мерцали.

— Как мы узнаем её? — спросила я, ощущая холодок по спине.

— Она будет отличаться, — Вранко поднялся к потолку. — Ищи самую древнюю свечу. Ту, что горит дольше всех. Ту, что хранит память веков.

Я шла осторожно, стараясь не задеть ни одной свечи. Голоса становились громче, словно души почувствовали моё присутствие.

И тогда я увидела её — в дальнем углу зала. Большую, почти в мой рост, чёрную, с пламенем цвета калины. Она стояла отдельно на каменном возвышении.

— Там, — сказала я, указав на яркий огонёк. В груди разлилось тепло, будто что-то внутри откликнулось на зов пламени.

Дарён зашипел, выгибая спину:

— Осторожно, Любава. Это не просто душа. Это ведьмино проклятие. Оно может быть опасным для тебя.

Я подошла к чёрной свече, ощущая, как каждый шаг даётся всё тяжелее, словно невидимые цепи оплетают ноги. Пламя слегка колебалось. Запах полыни и мёда окружил меня. Сердце забилось часто-часто, как у пойманной в силки птицы, отдаваясь в висках глухими ударами.

— Ты пришла..., — послышался глубокий, мужской голос, полный невыразимой печали. Он словно обволакивал меня, проникая под кожу, заставляя кровь бежать быстрее.

— Я ждал много лет...

— Кто ты? — прошептала я, и Слеза Алконоста в моём кармане потеплела, отзываясь на зов.

Пламя свечи взметнулось выше, и я снова услышала голос — глубокий, как омут лесного озера:

— Я тот, кто любил Пелагею больше жизни... До того как она стала ведьмой...

Я вглядывалась в кроваво-красное пламя. Оно пульсировало, словно живое сердце. В горле пересохло, а в глазах защипало от непрошенных слёз. Что-то древнее и могущественное коснулось моей души, оставляя на ней невидимую печать.

— Она держит души людей... — голос из пламени звучал как шелест осенних листьев. — Но меня — крепче остальных...

Холодок пробежал по моей спине, забираясь под ворот платья, словно ледяные пальцы призрака. Воздух в комнате стал густым, как мёд на морозе, тяжёлым для вдоха.

— Как мне освободить тебя? — спросила я.

Пламя свечи взметнулось выше, обдав меня волной жара, от которой защипало глаза.

— Освободи всех... — огонёк свечи вздрогнул, и я почувствовала запах полыни, смешанный с ароматом свежескошенной травы. — Мы связаны... Как звенья цепи... Как нити в полотне судьбы...

Слова отозвались болезненным эхом в груди. Я сжала камень в кармане так сильно, что острые края впились в ладонь, но эта боль была почти благословением. Она не давала мне потеряться в водовороте чужих эмоций, которые накатывали волнами, грозя захлестнуть с головой.

Вранко опустился рядом со мной, тяжело взмахнув крыльями.

— Теперь ты понимаешь, Любава? — спросил он. — Чтобы спасти Буяна, нужно разрушить власть Пелагеи. А для этого...

Я сглотнула комок, что встал поперёк горла.

— Нужно освободить все души, — закончила я, оглядывая бесконечное море свечей. — Все до единой.

Сотни свечей. Сотни душ. Сотни жизней, оборванных ведьмой.

Колени задрожали, грозя подкоситься. Я прикусила губу, чтобы не выдать смятения.

Дарён потёрся о мои ноги, его рыжая шерсть искрилась в полумраке, словно осыпанная крохотными искрами кузнечного горна.

— Это опасно, — предупредил он, выгибая спину. — Пелагея почувствует, что ты здесь, и придёт за тобой.

Его слова упали камнем в колодец моего страха, но вместо того, чтобы утонуть, я ощутила, как внутри разгорается ровное пламя решимости.

Пусть приходит. Я готова встретиться с ней.

Посмотрев на чёрную свечу, выпрямилась. В её пламени мне почудилось лицо — красивое, гордое, с глазами, полными тоски. Черты его менялись, но взгляд оставался неизменным — взгляд человека, познавшего и великую любовь, и великое разочарование.

— Я освобожу тебя, — прошептала я.

Что-то дрогнуло в воздухе. Пламя свечи взметнулось выше, и мне показалось, что я слышу далёкий вздох облегчения.

Слеза Алконоста в кармане внезапно ожила, пульсируя теплом. Я коснулась её через ткань, и сила древнего камня хлынула в мои жилы. Сердце забилось чаще.

Хор шепотков вокруг нарастал, превращаясь из едва различимого шелеста в многоголосое эхо. Голоса сплетались и расплетались, как нити в руках искусной пряхи.

— Спаси нас... — шептали одни, их слова царапали сознание, как коготки мелких зверьков.

— Освободи... — умоляли другие, их мольба обвивалась вокруг сердца, сжимая его невидимыми путами.

— Разорви узы крови... — требовали третьи, их голоса звенели сталью, от которой дрожали кости.

Я зажмурилась, пытаясь справиться с головокружением. Когда открыла глаза, мир вокруг казался ярче, острее.

Воздух наполнился ароматами — мёд смешивался со зверобоем, свежескошенная трава переплеталась с солью слёз. Почувствовала, как между лопаток медленно стекает капелька пота, щекоча кожу, как дрожат колени, грозя подкоситься в любой момент, как пересохли губы, покрывшись болезненными трещинками.

Я протянула руку к первой свече — тонкой, с голубым пламенем, говорившей голосом ребёнка. Пальцы замерли возле огня.

— Не бойся, — прошептал детский голосок. — Я не обожгу тебя...

Коснувшись пламени, я ощутила не ожог, а прохладный ветерок. Огонь обволок мои пальцы, словно живое существо, ластящееся к хозяину.

В тот же миг внутри меня что-то дрогнуло и откликнулось — будто струна, на которую капнули росой.