— Я помогу тебе, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Вдалеке раздался крик — тревожный, пронзительный, от которого волосы на затылке встали дыбом. Звук отразился от стен, многократно усиливаясь, превращаясь в вопль.

«Пелагея почувствовала моё присутствие в этом зале. Она уже в пути», — пронеслась мысль.

Страх ледяной волной прокатился по телу, но следом пришла ярость — горячая, ослепляющая, придающая сил. Я выпрямилась, расправляя плечи, чувствуя, как внутри разгорается пламя решимости, такое же яркое, как тысячи свечей вокруг.

— Пусть приходит, — сказала я. — Пора положить конец её власти.

Я обвела взглядом море свечей, каждая из которых была чьей-то украденной жизнью, и произнесла громче, увереннее:

— Я освобожу вас. Всех до единого.

Слеза Алконоста в моём кармане вспыхнула с новой силой, словно скрепляя мою клятву древней магией.

Глава 40

Глава 40

Воздух в зале налился густой, давящей тяжестью, словно перед грозой. Чёрная свеча, водружённая на каменное возвышение, затрепетала, роняя зловещие блики. Дарён, прильнув ко мне, дрожал всем телом, его шерсть встала дыбом. Вранко, восседая на моём плече, беспокойно переступал с лапы на лапу.

— Чуешь, Любава? — прошептал кот, прожигая меня янтарным взглядом. — От этой свечи мертвечиной несёт, могильным холодом.

— Фрол… — проговорила я в ответ, не отрывая взгляда от пляшущего пламени.

Воздух сгустился ещё сильнее, и вдруг раздался звук, словно лопнуло хрупкое стекло. Я обернулась и замерла, лишившись дара речи. В дверях стояла Пелагея. Не та иссохшая старуха-ведьма, какой я знала её прежде, а молодая красавица, пленяющая взор. С глазами цвета предгрозового неба и волосами, чёрными, как небо в безлунную ночь. Лишь во взгляде читался истинный возраст — древний, как сама тьма леса.

— Догадлива ты, девонька, — голос её звучал как тихий шелест осенней листвы, опавшей на сырую землю. — Прозорлива не по годам.

Дарён зашипел, выгнув спину дугой, готовясь к прыжку. Вранко расправил крылья, собираясь в любой миг броситься на защиту. Пелагея зашипела и потянула к ним руки.

— Не тронь моих друзей, ведьма, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая смести всё на своём пути.

Пелагея усмехнулась одними губами и, словно тень, скользнула в комнату, не касаясь половиц — казалось, она плыла над полом.

— Не ведьма я, а такая же хранительница, как и ты, Любава. Только избрала иной путь, — она остановилась у стола и провела рукой над свечой, словно лаская её. — Да, это Фрол. Когда-то любила его больше жизни. Он сгинул в проклятом походе, но я не смирилась, не отпустила. Века минули, а я всё ищу способ вернуть его в этот мир, вдохнуть в него искру жизни.

— Так это ты… — слова застряли комом в горле. — Так ты для этого души невинные собирала? И Буяна…

— Сила нужна великая для такого дела, — кивнула Пелагея. — Души сильные, чистые. Особливо детские. Буян твой — ключ последний. В нём сила древняя, родовая спит…

— Что ты с ним сделала? — спросила я, чувствуя, как удушливый запах горя и невосполнимой утраты сгущается вокруг, словно саван.

— Призрак его в доме был заперт, — Пелагея расплылась в довольной улыбке, как кошка, полакомившаяся сметаной. — Тело же… — она запнулась, будто споткнувшись о край пропасти, поняв, что сорвалось с языка лишнее.

— Тело? — я подалась вперёд, словно подгоняемая порывом ветра. — Значит, он жив?

Пелагея поджала губы, будто пробуя на вкус горькую правду, но затем небрежно махнула рукой, отбрасывая её, как назойливую муху.

— Тело его лежит в сохранности в моей Костяной башне, как драгоценный артефакт под стеклом. Но без души — это лишь пустая оболочка, жалкая тень былого величия.

Ярость вскипела в моей груди, обжигая изнутри, застилая глаза алой пеленой. Мир сузился до точки, пульсирующей от гнева.

— Не отдам его душу! — выкрикнула я, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — И тело верну!

Пелагея не разозлилась, лишь печально улыбнулась, словно глядя на глупого ребёнка.

— Упрямство твоё понятно мне. А сама разве не рвёшься душой к своему возлюбленному? Разве не готова на всё, чтобы вдохнуть жизнь в его угасшие глаза? — она подошла ближе, и я почувствовала, как от её волос веет терпким ароматом полыни и дымом костров, словно она сама — порождение тёмного леса. — Предлагаю сделку, Любава. Помоги мне в ритуале воскрешения, и я отпущу твоего Буяна. Клянусь кровью своей, древними силами и пеплом предков.

— Врёшь! — Вранко, чёрный, как сама ночь, каркнул с подоконника, разорвав тишину своим предостережением. — Не верь ей, Любава! В её словах — яд!

— Молчи! — Пелагея взмахнула рукой, и Вранко словно подавился криком, забился в немом отчаянии.

Сердце моё разрывалось на части от боли, тоски и отравляющего страха. Перед глазами встал живой образ Буяна — его глаза, полные озорного огня, улыбка, согревающая душу, сильные руки, державшие меня в объятиях.

— Хочу видеть его тело, — сказала я твёрдо, собирая волю в кулак. — Отведи меня в Костяную башню. Покажи мне, что он жив. Докажи, что ты не лжёшь.

Пелагея прищурилась, словно хищная птица, впиваясь взглядом в моё лицо.

— Хитришь, девонька? — промурлыкала она, касаясь моей щеки пальцами, холодными, как речной лёд. — Али думаешь, меня, древнюю, обмануть сможешь? Веками живу, таких, как ты, перевидала.

— Не хитрю, — ответила я, глядя прямо в немигающие глаза. — Но и слепо верить не стану. Покажи мне тело Буяна и его душу, тогда и помогу.

От Пелагеи пахнуло терпким запахом раздражения, словно полынью, но она быстро взяла себя в руки, накинув маску благодушия.

— Будь по-твоему. Завтра на закате приходи к Костяной башне. Увидишь бренную плоть возлюбленного, а после обсудим детали ритуала. Она повернулась к двери, но, словно опомнившись, замерла на пороге, обернувшись через плечо. — И не вздумай искать обходные пути, Любава. Судьба Буяна в твоих руках. Один неверный шаг — и его душа развеется по ветру, как пепел от костра, а тело обратится в прах, развеянный по полю.

Когда дверь с тихим скрипом закрылась, колени мои подогнулись. Я рухнула на лавку, дрожа всем телом, словно осенний лист на ветру. Дарён, почувствовав мою слабость, запрыгнул ко мне на колени, прижавшись тёплым боком.

— Что делать будешь, хозяйка? — спросил он тихо, заглядывая в глаза.

Я погладила его по шелковистой шерсти, глядя на одинокую чёрную свечу. Пламя её трепетало, словно живое существо, попавшее в беду, молящее о спасении.

— То, что должна, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонь решимости, вытесняя страх. — Не только Буяна спасу, но и все души, что Пелагея в плену держит. И Фрола отпущу на вечный покой, чтобы не мучился.

Вранко, освободившийся от колдовских пут, подлетел и, кружась над головой, проговорил:

— Опасно это, Любава. Пелагея силу страшную накопила за века свои.

— Но у меня есть вы, — улыбнулась ворону. — И правда на моей стороне. И сила, что недавно начала пробуждаться.

Я жадно вдохнула, пытаясь ухватить запах грядущего. Сквозь едкий дым горечи и липкий страх пробивался тонкий, едва уловимый аромат надежды — хрупкий росток, тянущийся к свету.

Взгляд скользнул к окну, за которым чернела стена леса, закутанная в саван тумана. Там, в сердце его, в Костяной башне, покоилось бездыханное тело моего Буяна, а дух его томился в ледяных объятиях колдовства.

— Держись, родной, — прошептала я в ночь, словно обращалась к самой тьме. — Я иду за тобой. Вырву тебя из плена, верну и тело, и душу, чего бы мне это ни стоило.

Чёрная свеча на столе вдруг вспыхнула, озарив комнату пляшущими тенями, словно отвечая на мой шёпот. В её трепетном пламени на миг мелькнуло лицо мужчины — прекрасное, но искажённое печатью векового заточения. Фрол. Он тоже ждал освобождения. Ждал, когда я исполню свой долг.

Решение окрепло внутри, как молодой дуб после грозы. Завтра начнётся битва за души. И я не имела права её проиграть.

Глава 41

Глава 41

Ночь растворилась в дымке рассвета, день промелькнул, не оставив следа. Сумерки подкрались к избе, окутывая, словно паук оплетает старый пень липкой сетью. Я, как зачарованная, сидела у окна, вглядываясь в непроглядную тьму, пока Дарён, свернувшись калачиком, мирно дремал у моих ног. Вранко, примостившись на жерди под потолком, изредка вздрагивал, расправляя свои вороные перья, словно предчувствуя грядущее.

— Солнце клонится к закату, — прошептала я, поднимаясь с лавки. — Пора отправляться к Костяной башне. Дарён лениво потянулся, выгнув спину дугой, и настороженно взглянул на меня своими янтарными глазами.

— Любава, а что, если ведьма обманет? Что, если в ловушку заманивает?

— Может, и обманет, — спокойно ответила я, затягивая пояс. — Но и я не с пустыми руками иду. Я достала из-за пазухи Око Истины, оберег от морока и наваждений. Воздух в избе словно сгустился, наполнился тревогой и ожиданием неминуемого.

— Идём, — прошептала я верным спутникам. — Пора Буяна из плена вызволять.

Костяная башня вздымалась над лесом, словно гнилой клык в пасти прожорливого чудовища. Белёсые стены, сложенные из костей позабытых тварей, сочились призрачным светом в сгущающихся сумерках. У входа, словно сотканная из теней, ждала Пелагея, закутанная в траурные одежды, будто сама ночь обрела плоть.