— Пришла, — не спросила, скорее пропела она, глядя на меня немигающим взором угольных глаз. — Смелая девка. Али, не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я, не отводя глаз. — Да только страх — плохой советчик, когда родного человека спасать надобно.

В уголках губ Пелагеи промелькнула тень, отдалённо напоминающая улыбку.

— Входи, — проскрипела она, отступая в зияющую чернотой пасть проёма. — Увидишь, что обещала.

Внутри воздух был густым и вязким, как болотная тина, пропитанный приторным дурманом трав, воска и ещё чего-то сладковато-гнилостного, отчего разум мутился. Дарён прижался к моим ногам, дрожа всем телом, а Вранко застыл, нахохлившись на плече, напряжённый, как натянутая тетива.

Пелагея повела меня вниз по узкой винтовой лестнице. Ступени, выточенные из цельных костей, поскрипывали под ногами. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух.

— Здесь я храню самое ценное, — прошептала ведьма, остановившись перед низкой дверью, оплетённой ржавым железом. — Тела тех, кто мне служит верой и правдой.

Едва её костлявые пальцы коснулись двери, та распахнулась бесшумно, словно петли её были смазаны маслом. За ней открылась просторная комната, залитая трепетным светом множества свечей. В центре покоилось ложе, укрытое чёрным бархатом, а на нём…

— Буян… — выдохнула я, не в силах сдержать порыв.

Он лежал неподвижно, неземной красоты, словно изваяние из слоновой кости. Русые пряди рассыпались по подушке, а широкая грудь не вздымалась от дыхания. Лицо, знакомое мне лишь по призрачным очертаниям, теперь предстало во плоти — точёные скулы, прямой нос, упрямый подбородок.

— Он спит, — прошептала Пелагея, приближаясь к ложу. — Спит сном без сновидений, без пробуждения. Тело его здесь, а душа…

Она сделала знак следовать за ней. Мы прошли через арку в соседнюю комнату, меньшую по размеру, но столь же богато убранную. Здесь, на каменном постаменте, стоял хрустальный ларец, а на нём, словно маяк, возвышалась свеча. Не простая свеча — высокая, из желтоватого воска, с вплетёнными в него травами и символами, вырезанными острым ножом. Она светилась изнутри, словно в сердцевине её пульсировало живое пламя.

— Вот она, душа твоего Буяна, — проговорила Пелагея, осторожно приблизившись к ларцу и протягивая руку. — Видишь, как трепещет? Чувствует твоё присутствие.

И вправду, пламя в свече забилось сильнее, словно томилось желанием вырваться на свободу. Я потянулась к ней, но Пелагея отстранила свечу, остановив меня предостерегающим жестом.

— Не трогай, — тихо предупредила она. — Одно неосторожное прикосновение — и душа его рассыплется прахом.

От свечи исходил запах — терпкий и горьковатый, сплетённый из ароматов полевых трав и дикого мёда. Запах Буяна, каким он являлся в те редкие мгновения, когда призрак его обретал подобие плоти.

— Как же ты сотворила такое? — прошептала я, не в силах отвести взгляда от зловещего мерцания свечи.

Пелагея криво усмехнулась, с материнской бережностью устанавливая душу Буяна обратно на крышку резного ларца.

— Древнее колдовство, девонька. Старше, чем эти леса, старше, чем сама земля под ними. Душу вынуть, в воск запечатать, тело усыпить. Так и служат мне — телом здесь, а духом там, куда прикажу.

Лёгким взмахом руки она растворила ларец в недрах каменного постамента.

— Теперь понимаешь, зачем ты мне понадобилась? Ритуал обновления требует силы свежей, крови молодой. Иначе свечи догорят, души развеются по ветру, а тела обратятся в пыль.

Я смотрела на спящего Буяна, на его бледное лицо, на сомкнутые веки, под которыми не двигались глаза. Не видел он снов, не слышал голосов, не чувствовал прикосновений. Лишь пустая оболочка, лишённая искры жизни.

— Что… что я должна делать? — прохрипела я, силясь придать голосу твёрдость.

Пелагея улыбнулась, и в улыбке той не было тепла — лишь холодное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол.

— На исходе третьей ночи от полнолуния проведём ритуал. Ты станешь сосудом, через который потечёт сила земная. Я направлю её в свечи, обновлю заклятие, и души останутся в плену ещё на сто лет.

— А Буян? — я подняла взгляд. — Ты обещала вернуть его мне.

— Вернётся, — кивнула ведьма. — Духом и телом. Будет служить тебе, как служил мне. Но помни — свеча его останется у меня. Один неверный шаг, одно предательство — и погашу пламя.

Я склонила голову, пряча взгляд. Пусть думает, что смирилась, что приняла её чудовищные условия.

— Согласна, — прошептала я, еле слышно. — Помогу тебе с ритуалом.

Пелагея коснулась моего плеча, и от прикосновения её пробежал холодок по спине.

— Умница, — промурлыкала она, довольная моей покорностью. — Отдыхай. Три дня на подготовку, а потом — ритуал. Мне покамест отлучиться по делам надобно. Ты тут устраивайся. Через три дня вернусь и начнём!

Глава 42

Глава 42

Обратный путь к избе Пелагеи я помнила смутно. Ноги сами несли меня по извилистой тропе, а мысли метались в голове, подобно испуганным птицам в тесной клетке. Холодный ветер пронизывал до костей, но я едва замечала его укусы — внутри меня бушевал пожар страха и решимости. Лишь когда скрипучая дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отрезая от зловещей чащи, я позволила себе перевести дух. Колени подкосились, и я прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Дарён, встревоженный, запрыгнул на лавку, его янтарные глаза светились тревогой в полумраке избы. Вранко бесшумно устроился под потолком, распушив перья, словно чёрная грозовая туча.

— Видели? — прошептала я, опускаясь на колени перед остывающей печью. Голос дрожал от пережитого. — Видели, что она сотворила? Боги древние, какое чудовищное колдовство...

— Видели, Любава, — отозвался Дарён. — Страшное колдовство. Не по-божески это — душу от тела отрывать.

Пальцы мои, всё ещё дрожащие от пережитого ужаса, нырнули в глубины кармана и извлекли камень. Слеза Алконоста, драгоценный дар Сада Иллюзий, словно осколок застывшей радуги, мерцал в моей ладони. В его глубине переливались все цвета закатного неба, завораживая и маня.

— Должен быть способ разрушить её чары, — пробормотала я, поднося камень к тусклому свету оконца. Надежда теплилась слабым огоньком в сердце, готовым вспыхнуть ярким пламенем. — И я знаю, что нам поможет... Что должно помочь.

Вранко, словно тень, бесшумно слетел с жерди и уселся рядом на столе. Его крылья, чёрные как безлунная ночь, сложились за спиной. Мудрые глаза, глубокие, как колодцы с древними тайнами, смотрели с тревогой.

— Опасное дело затеваешь, Любава, — проговорил он, склонив голову набок. — Пелагея веками копила свою мощь. Кровью и слезами питала колдовство. Простыми средствами её не одолеть. Многие пытались — кости их теперь белеют в Гиблом болоте.

— И не простыми, — ответила я, выпрямляясь и поднимая Слезу Алконоста выше. Решимость крепла во мне, как весенний паводок наполняет русло реки.

Камень вдруг вспыхнул изнутри, озаряя избу неземным светом, словно в нём зажглась звезда, украденная с ночного неба. Отблески плясали на закопчённых стенах, выхватывая из мрака знакомые предметы и превращая их в таинственные силуэты.

— Я воспользуюсь силами древних. Теми, что старше её колдовства, — мой голос окреп, в нём зазвучала сталь. — Теми, что помнят времена, когда Пелагея ещё не родилась на свет.

Воздух в избе загустел, наполнился терпким запахом предвкушения, пьянящим, как брага, и дурманящим, как цветочный мёд с заповедных лугов. Моя собственная сила, доселе дремлющая в глубинах души, пробуждалась, откликаясь на зов древнего артефакта, подобно спящему зверю, почуявшему добычу. Я ощущала, как она струится по венам, покалывает кончики пальцев, заставляет волосы шевелиться, словно от невидимого ветра.

— Слеза Алконоста укажет путь к другим заповедным камням, — прошептала я, зачарованно глядя, как свет внутри самоцвета пульсирует, словно бьётся крохотное живое сердце. Каждый удар отдавался во мне, созвучный биению моего собственного сердца. — Лесной дух говорил, что с их помощью можно разрушить её колдовство, даже то, что сотворено много лет назад. Даже то, что кажется нерушимым.

Я поднесла камень к окну. Свет от Слезы заструился по слюде, прорезая тьму, словно клинок. На поверхности проступили две светящиеся точки — одна там, где находились Чёрные болота с притаившейся в них вечной тьмой и призраками утопленников, другая — на неприступной вершине Громовой горы, куда не долетали даже птицы, где воздух так тонок, что режет лёгкие, словно острейший нож.

— Три дня, — проговорила я, проводя дрожащим пальцем по светящимся меткам. Кожа покалывала, словно от прикосновения к молнии. — Три дня, чтобы найти оставшиеся камни. Чтобы подготовиться к битве с Пелагеей. Битве, от которой зависит судьба не только моя.

Я подняла взгляд на чёрную свечу, одиноко пляшущую в глубине зала — в её оплывшем воске томилась душа Фрола, первая из тех, кого я поклялась вызволить из неволи. Пламя дрожало и изгибалось, словно в беззвучном крике о помощи.

— Не только Буян будет спасён, — прошептала я, глядя на робкое, трепещущее пламя. В горле встал ком, а глаза защипало от непролитых слёз. — Всех освобожу из плена. Верну свободу каждой загубленной душе.

Дарён ласково потёрся о мою руку, и от его мягкой шерсти повеяло теплом и тихой поддержкой. Его мурлыканье, низкое и успокаивающее, словно колыбельная, немного унимало бурю в моей душе.