— Его боятся, знаешь?

— Не удивлен, — Глеб закрыл глаза. Прохладная мазь ложилась на кожу, обжигая этим самым холодом. И кожа теряла чувствительность, что было не просто хорошо, но даже замечательно. — После… иного… меня тоже долго сторонились.

— А еще он стал разговаривать. Почти нормально. Драться он и раньше умел… располосовал Миклошу спину.

— И теперь…

— Стригут лужайку. Ножницами. Этот наш Христодула сказал, что если у них столько сил и свободного времени, что на драки хватает, то пусть приносят пользу.

В этом имелась толика того извращенного здравого смысла, который встречался Глебу в армии.

— Мирка уверен, что братец его справится. И очень благодарен. А я вот подумал… знаешь, после этого дела, чем бы оно ни закончилось, Мирке не позволят в полиции остаться. Выживут в жандармы, как пить дать…

— Заберем?

— Заберем.

— Зачем? — боль почти отступила. Зато появился тот запах, который въестся в кожу.

— Не знаю. Пригодится. Пластун как-никак… еще старшенький девку приволок, Марии в помощь.

— Сумасшедший дом…

— Есть немного, — согласился Земляной. — Зато кормят вкусно.

Он вытер руки остатками Глебовой рубашки, которую отправил в мусорное ведро, и в этом имелся смысл: чем дальше, тем отвратней пахла мазь, и запах это въедался в ткань намертво.

— Я сестру привез… на время. Думал, что у Анны поселю, но… как-то неудобно просить стало. А съездили зря.

Глеб посмотрел на папки и с облегчением вздохнул, поняв, что у него есть еще пара минут блаженного незнания. Он рассказывал кратко, сухо, пытаясь не дать раздражению прорваться, но Земляной слишком хорошо его знал.

— Наташка в своем репертуаре, — сказал он, поднявшись. — Выходит, успела не только тебе душу выесть, но и… слушай, а ты завещание составил?

— Нет.

— Плохо… завтра попрошу Павлушу… что? Он тут пока, бесплотен, аки дух, но куда более полезен. Дела решает, пусть и твоим займется. А то ведь, если вдруг, то Наталья твоя наследница.

— Не только она.