— Да иди ты…

— Спасибо, я там уже был. И все же, друг мой с ученой степенью, где твое научное мышление? Где рациональный подход? Эмоции и снова эмоции.

— Ты удовлетворил любопытство, Ману, а теперь оставь меня в покое.

— Оставить тебя маяться дурью, ты хочешь сказать. Роне, признайся уже, что ты ненавидишь ее только потому, что не можешь простить себя.

— Не могу. Доволен?

— Нет. Не доволен. Ты подыхаешь не потому что Шуалейда такая дрянь, а потому что убиваешь себя сам. Наказываешь за ошибки. Ты сам себе палач, Рональд шер Бастерхази.

На это Роне отвечать не стал. Что тут ответишь, если все правда? Да, палач. Да, не может простить самого себя, потому что сам все загубил. Своими руками. Если бы он не дал воли паранойе, поверил в любовь Шуалейды и позволил ей инициировать Линзу самой, дождался ее — все повернулось бы иначе. Дайм мог избавиться от печати и не был бы вынужден подчиняться брату-маньяку. Шуалейде бы не пришлось продавать себя ради спасения Дайма. И у них было бы полноценное единение на троих, а не то противное Двуединым извращение, которое Роне пришлось сделать, чтобы только Дайм остался в живых.

Так что виноват во всем Роне и только Роне. Именно он затеял всю интригу ради единения, именно он в самый ответственный момент испугался, не смог довериться — и… все. Единение невозможно без доверия. Полного, абсолютного доверия.

Ему следовало сдохнуть еще тогда, у дверей башни Заката. Оставить Дайма наедине с Шуалейдой. Может быть, тогда бы они повели единение вдвоем, и никакой Люкрес бы уже ничего не смог с ними поделать.

И теперь он совершенно зря цепляется за жизнь. Ни Дайм, ни Шуалейда никогда его не простят, не примут его помощи, да и какая от него помощь? От его благих намерений одни неприятности. Ему давно уже следовало оставить их…

— А ну прекрати, дубина безмозглая! — послышалось откуда-то издалека. — Открой глаза! Придурок! Тупица! Ворона ты ощипанная! Встать, я сказал!

Какая-то злая сила вздернула Роне на ноги, встряхнула, и словно сотни молний вонзились в него, разрывая мышцы и дробя кости… И вдруг все закончилось. Роне осознал себя опустошенным, висящим в воздухе, бессильным, но живым.

— Открой глаза. Сейчас же.

Роне повиновался, и первым, что он увидел — была Бездна. Она смотрела на него из черного, без белка, глаза Ману. Она дышала. Она шептала тысячей голосов. Она ждала. Она требовала — живи.

— Живи, дери тебя тысяча ракшасов! Слышишь?

— Слышу, — одними губами прошептал Роне.

— И не вздумай сбегать. Трусливое ссыкло.

— Я не…

— Ты — да. Трусливая ощипанная ворона ты, а не Ястреб. Наворотил дел, так исправляй! В Ургаш ему захотелось! Покоя и забвения ему! Даже не мечтай, понял?