И тут Ванда как крикнет:

— Вон он, домик!

Я тоже его увидел, спрыгнул с задка повозки, хотя панов Мандельштам все еще правил, и кинулся к домику. Я обежал повозку и примчался на двор первым, прежде лошадей. И домик нас ждал.

Был бы Сергей с нами — вот тогда это было бы лучше всего на свете. Но даже так было хорошо. Я помог панову Мандельштаму распрячь лошадок, мы их почистили и покормили. Я почти уже достаю лошади до спины, но еще не совсем. Лошадки стояли смирно, пока я изо всех сил тянулся, чтобы их поскрести. Я сорвал на огороде две морковки и дал лошадкам, и им понравилось, а потом я помогал разгружать все добро, что мы привезли на повозке, и мы все раскладывали, а Ванда выпустила кур походить и поклевать червяков. Завтра мы им построим курятник. А Панова Мандельштам пока варила в доме еду, и очень вкусно и тепло пахло из окон и из дверей, потому что двери она закрывать не стала.

— Стефан, беги-ка вымой руки перед едой, — велел мне панов Мандельштам.

Я побежал на задний двор, где стояла лохань с водой, зачерпнул ковшом воды и хотел уже вылить себе на руки, но не стал. Если я сейчас вымою руки, до ужина их уже пачкать нельзя, а после ужина сразу надо будет спать. Ведь уже поздно. А ждать больше никак.

Поэтому я с полным ковшом вернулся к двери. Там, прямо возле двери, я выкопал в земле ямку, вынул свой орех и положил туда. Я его примял немножко и сказал:

— Нам всем теперь хорошо, матушка. Ты можешь расти рядом с нами.

Я хотел уже забросать орех землей и полить, но вдруг почуял что-то неладное. Я еще раз поглядел на белый орех. Он лежал в теплой коричневой земле, только что-то в этом было неправильное. Будто я собрался посадить монету и ждать, пока из нее вырастет денежное дерево. Но деревья из монет не растут.

Я поднял орех, счистил грязь и подержал его в руках.

— Матушка! — позвал я.

И через миг словно кто-то положил мне руку на голову, но легонько, точно этот кто-то не мог толком до меня дотянуться. И мне никто не ответил.

Глава 22

Глава 22

Василисса, разумеется, прикатила на собственную свадьбу злая как черт; злее был разве только ее папаша. Она ведь метила в царицы, и, казалось бы, ей туда прямая дорога. Но я воссела с триумфом на предназначенный ей престол, а следующим в очереди претендентом на ее руку был малосимпатичный тридцатисемилетний эрцгерцог, уже похоронивший двух жен. И это вместо красавчика-царя, который увенчал бы короной ее чело!

Мало того — я еще заставила Василиссу тащиться по снегу и льду за тридевять земель, в захолустную Вышню, что рядом с толстостенной краснокирпичной твердыней — главным форпостом ее отца на западе. И княжна прекрасно понимала, почему я так поступаю. Она сама поступила бы в точности так же на моем месте. Она бы чванливо прохаживалась перед княжнами и герцогскими дочками, высоко подняв коронованную голову. Мы бы толпились у нее на званом пиру, а она снисходительно кивала бы, время от времени холодно и с подчеркнутой любезностью заговаривая с теми из нас, кто особенно преуспел в лести. Я бы в эту компанию не попала. Поэтому Василиссе было предельно ясно, зачем я тащу ее в Вышню: чтобы поглядеть, как она будет мне кланяться и звать «государыней», и заодно припомнить все хиханьки да хаханьки в мой адрес.